Чтение онлайн

— Может быть. В любом случае, она выглядит настрадавшейся. Давай сделаем доброе дело и позовем ее, может, она голодная или пить хочет.

Услышав зовущий голос, Сурайя повернулась и посмотрела вокруг себя. Там, куда она смотрела, не оказалось ни сада, ни солнца, гревшего ее детей. Там не оказалось ни Хашема, ни Матара, ни Хусейна. Ее обувь порвалась, и от солнца ничего не осталось, кроме крови тонувших за холмами языков пламени.

Она поняла, что кошмар есть реальность, а то, что вчера было реальностью, превратилось в мечту.

— Отдохни и поспи у нас эту ночь, а завтра продолжишь свой путь и, может, найдешь кого-то, кто тебя подвезет. Куда ты хотела бы доехать?

— На север! Мне говорили, что грузовики увезли их на север!

«Бедная, — проговорила женщина про себя, — да поможет ей Бог и сохранит ей ум!»

Утром Сурайя встала с солнцем. Вышла из дома; оставив хозяев спящими. Сколько дней прошло с того черного утра? Не помнит. Может, четыре, а может, пять. Иногда ее приглашают переночевать жители деревень, через которые она проходит. А иногда она ночует между небом и землей. «Представляешь, Юсуф? Я, та, которая боялась спать дома одна, провожу ночи на улице и ничего не боюсь! Меня пугают только бездомность, потеря наших детей и смерть твоя, Юсуф!»

Страшнее всего для нее была бы встреча с еврейскими бандитами. Она молилась Богу: «Господи! Спаси меня от них, чтобы я могла догнать своих детей».

Она дошла до города Дженина и не нашла своих детей. Ей сказали, что их увезли за пределы Палестины.

«Как долго сердце может это терпеть!» — спрашивала Сурайя себя и не плакала, и не жаловалась на судьбу, а продолжала смотреть в пустоту.

В городе люди проводили ее к мечети, говоря при этом: «Там остановились беженцы из других деревень, как и ты, спасшиеся в других бойнях».

В мечети Сурайя прожила несколько дней в ожидании.

«Может быть, они вернутся? Может быть, кто-то довезет меня к ним. Может быть, Юсуф еще жив и он меня догонит, и, может быть…». Словом, она стала жить, надеясь на «может быть», словно ее жизнь зависела только от этих двух слов.

— Ты никого не найдешь, кто мог бы довезти тебя к ним. Тем более что говорят — их увезли в разные страны и в разные города. Ты не можешь идти пешком, не зная, куда именно держать путь. Это очень рискованно, и дороги очень опасны, тем более для такой одинокой женщины, как ты, — говорил имам мечети, в которой она остановилась. Потом спросил:

— Ты сказала, что судьба твоего мужа неизвестна?

— Да, я о нем ничего не знаю.

— Но тебе сказали, что его видели на дне оврага!

— Я раскопала могилы и не нашла его.

— А может быть, он был ранен и его кто-то спас. Ты не спрашивала о нем в больницах Иерусалима?

Ее пораженный взгляд остановился на священнослужителе:

— Нет. Не спрашивала!

— Почему?

— Потому, что мне не пришло в голову, что он ранен, так как все, кто попадали к ним в руки, погибли. Спаслись только те, кто бежали из деревни. Нет! Никто бы не мог спастись, если бы попался к ним! Там не было никаких раненых. Все погибли, — задумчиво говорила Сурайя, будто сама себе. После секундного размышления она добавила:

— Неужели произошло чудо, и он остался в живых, после того, как они взяли его?! Я об этом варианте раньше вообще не думала.

Ее глаза наполнились радостью.

— Я сказал: может быть, что он ранен. Я об этом буду молить Бога. Но ты полностью не отдавайся надежде, чтобы не упасть с ее вершины и не разбиться, — сказал имам с сомнением, услышав ее слова.

— Я должна вернуться в Иерусалим! — проговорила Сурайя твердо.

Имам обещал ей, что посадит ее в машину, которая послезавтра поедет в Иерусалим. «Бог поможет тебе терпеть, дочка!»

— Но если я пойду пешком, может, дойду до Иерусалима раньше.

— А может, и не дойдешь!

— Но я не в силах ждать. Ты когда-нибудь чувствовал себя разорванным между двумя огнями, или между двумя ранами, или между двумя болями?! Я именно так себя чувствую.

— Да будет Бог с тобой, дочка моя!

— Да, у нас был раненый, которого звали Юсуфом, и он был таким, как ты его описывала, — ответила медсестра Сурайе. Сердце Сурайи было готово вырваться.

— Где он?

— Он позавчера вышел из больницы.

— Куда направился?

— Не знаю. Уходя отсюда, он не говорил, куда собирается пойти.

«Это неважно, — говорила Сурайя себе, плача и смеясь одновременно, — главное, что он жив. И мы обязательно встретимся с ним». Потом она опять обратилась к медсестре:

— А вы уверенны, что это он? На нем была полосатая рубашка?

— Это он. Я своими руками передала ему полосатую рубашку перед тем, как он ушел.

— Это ваша рубашка? — спросила медсестра Юсуфа, когда он собирался уходить.

— Да. Моя.

Кровь на рубашке уже засохла, так что рубашка потеряла эластичность и стала твердой, как засохший хлеб. Она разломилась на его теле, когда он одевал ее, и царапала его в разных местах.

В карман он положил листок бумаги, который ему дал его раненый сосед. Прощаясь и пожимая Юсуфу руку, сосед сказал ему:

— По этому адресу ты найдешь того, кто тебе скажет, как связаться с группами сопротивления.

Юсуф вышел из больницы и долго ходил по улицам, как заблудившийся. Он смотрел вокруг себя, но ничего не видел. Мир для него стал лишним, будто он только что осознал объем трагедии, в которой живет. Трагедии, которая превратила все дороги в дороги, ведущие в никуда, раз дорога в Дер Ясин не приведет его к дому и семье…

В горле у него пересохло, и слезы потекли из его глаз. Он отвернулся, чтобы проходящие по улице не заметили его плачущим. Он ускорил шаг, двигаясь в неопределенном направлении, потому что ему хотелось убежать из своего невыносимого настоящего.

Ноги все-таки повели его в направлении Дер Ясина. Он остановился на холме, посмотрел на деревню и увидел, во что они ее превратили: руины и развалины.

Он сидел на корточках и не отрываясь смотрел в ту сторону. Но уже невозможно было разглядеть кого-либо среди руин. Невозможно было разглядеть Сурайю, идущую издалека домой, несущую на голове поднос с только что выпеченным хлебом. Невозможно было извлечь запах того хлеба из воздуха, в котором не осталось ничего кроме, пыли разрушении. И невозможно было выжать из того воздуха ее зовущий голос: