Чтение онлайн

— Нет! Не надо открывать окно, Сурайя. Я пришел лишь для того, чтобы попрощаться с тобой, Сурайя. Я ухожу.

— Куда, Юсуф?

— Туда, Сурайя. Наверх.

Он произнес это, и вскоре она вновь услышала звук его удаляющихся шагов. Туман проглатывал шаги, не оставляя от них ни следа. Сурайя звала его: Юсуф… Юсуф… Ее голос поднимался громче и громче, но Юсуф не отзывался и даже не повернулся, будто не слышал ее.

— Юсуф! — кричала она что есть мочи. От ее голоса затряслись оконные стекла, и на них скользили, как дождевые ручьи, капельки воды, накопленные от горячего пара человеческого дыхания. Задрожал неподвижный ветер и подул, толкая массы черных облаков к небу. И разразилась песчаная буря, наполняя воздух плотной пылью. И больше в этом мире ничего не было видно.

Люди, чей сон был разорван криком Сурайи, пытались остановить ее, но Сурайя освободилась из их рук и выбежала на улицу, крича:

— Где ты, Юсуф?

Черная восковая ночь растворилась и растаяла, достигая краев души Сурайи. Она не могла видеть солнца, которое горело в небе и сжигало дуновения надежды. Она ничего не видела, кроме длинной дороги, похожей на глубокую нескончаемую рану.

Ее предупредили, что дорога в Иерусалим длинная, и в случае, если она пойдет туда из-за какого-то сна, она может потерять гуманитарную помощь для беженцев. Но она пошла, не слушая никого. Она уже привыкла преодолевать расстояния своим ходом: «Из Иерусалима, где я не нашла тебя, Юсуф, в Дженин, где в городских дырах исчезли наши дети, теряясь в невидимых частях мира. С севера, откуда убегаю от отчаяния, на юг, в Иерусалим, не переставая идти за надеждой».

— Нет, мы не видели Юсуфа!

— А вы, не встретились ли с Юсуфом?

— Да, мы познакомились с ним. Он перешел из одного места в другое, как ветер, не оставляя за собой следа.

— Вы ничего не знаете о Юсуфе?

— Да, знаем. Он сражался с еврейскими бандитами. Он участвовал во многих боях! Но мы давно его не видели.

Иду по дорогам страданий, Юсуф, туда и сюда, и на дорогах этих раскалились мои ноги и разбилась душа.

— Где ты? Мне говорили, что ты сильный и не собирался так рано сдаваться смерти. Куда ты ушел, Юсуф?

Она дошла до больницы в конце дня.

— Садитесь здесь. Отдохните, — сказала медсестра, предлагая Сурайе стул в надежде, что уменьшит ее усталость и несчастие.

— Вы только скажите правду — привезли ли Юсуфа к вам? Умоляю, не молчите и ответьте мне. — Сурайя говорила, задыхаясь от усталости, пристально смотря при этом в лицо медсестры.

— Да, он был у нас, — ответила медсестра, стараясь избегать взгляда Сурайи. Потом она добавила: — Его привезли вчера вечером. Состояние его было крайне опасное, и врач не в силах был что-либо сделать. Ночью он умер.

— Значит то, что он сказал, было правдой, — сказала Сурайя, тускнея, будто сама себе.

— Что сказал?

— Сказал, что он уходит.

И долгое время Сурайя молча пристально смотрела в ничто, стараясь увидеть правду, но глаза отказывались видеть. Мир был мутным и потерянным в густой пыли бесконечно взрывающейся боли. Она прошептала хриплым голосом:

— Могу я его видеть?

— К сожалению, нет. Его утром похоронили на кладбище на границе Иерусалима.

Сурайя посмотрела в пустоту, потом повернулась и пошла медленными шагами, ибо спешить было не к чему. Шла в никуда, бесцельными и бессмысленными шагами. Шла пустыми шагами, которые не могут никуда вести. Все кончилось. И сейчас она может, как и сказал Юсуф, Прекратить поиски и отдохнуть, то есть устать.

Неожиданно туман рассеялся, и блеснула какая-то надежда. Точно так же происходит, когда солнце вдруг вытянет из щели между облаками и своим ослепительным светом заливает мир. Это случилось, когда ее окликнула медсестра. Сурайя замерла на месте, и ее сердце чуть было не выскочило из груди: «Может она ошиблась, и это был не Юсуф?» — говорила она себе, перед тем как вернуться.

— Что!? — спросила она умоляющим голосом.

— Осталась эта рубашка. Она его. Порвалась, когда раздевали. Я хотела выбросить, но что-то заставило меня оставить ее.

— И это все?!

— Да. Мне очень жаль!

Сурайя больше не могла ни ходить, ни сидеть, ни дышать, ни слышать, ни видеть. Жизнь стала невозможной.

— Хватит вздыхать, мама, — голос Нуры неожиданно проник сквозь напряженную тишину ночи.

— Чужой заснул?

— Его зовут Халиль, мама.

На какое-то время воцарилось молчание. Затем Нура прервала его:

— Да, мама, он лег спать. Я приготовила ему постель Ахмеда.

Потом вновь наступило долгое молчание, которое нарушила своим вопросом ее мать:

— А ты хорошо закрыла дверь?

— Да, я как следует закрыла ее.

— А ты погасила свет в комнатах?

— Да, и зашла к малышам, поправила одеяла. Они уже крепко спят. Ты тоже можешь идти спать, мама.

— Как ты думаешь, придут они этой ночью?

— Кто знает.

— Они могут выбить дверь, если мы откажемся открывать ее.

— Думаю, да, мама.

Я встал и посмотрел на небо через окно. Те облака, которые были похожи на иллюзию, по-прежнему застилали небо, а сквозь них проступали звезды, подобные каким-то неясным точкам, которые странствуют в густом тумане, не блистают и не светят. Во рту по-прежнему горчило от темноты, и мысли все так же бушевали у меня в голове. Я был в комнате ее брата, который, как она сказала мне, два года назад погиб. Я сидел на его кровати и чувствовал себя заключенным. Это было не тюремное заключение в пространственном смысле, а заключение человека бессильного, неспособного сделать что-либо.

Я отошел от окна и стал ходить по комнате взад и вперед, блуждая в промежутке, который разделял мою потребность сделать что-то и возможность сделать это что-то. Потом я рухнул без сил на кровать и вновь стал прислушиваться к разговору Нуры и ее матери, которые еще не спали.

— Наверно, они начнут снос дома и без предупреждения. Собственно, они грозили этим, когда приходили в последний раз, после того как они выкорчевали деревья и распахали землю.

— А что они сказали?

— Сказали: «Освободите дом в течение ближайших дней, в противном случае начнем сносить его, когда вы будете находиться внутри».

— В их поведении нет ничего странного, тем более что нет того, кто мог бы остановить их.

— А что мы сделаем, Нура?

— Не знаю, мама.

Вновь воцарилось унылое молчание, которое ее мама нарушила, проговорив:

— Не хочу, чтобы нас вновь обескровили. Не хочу, чтобы твои маленькие братья выросли в палатках, как выросла я. И не хочу, чтобы вы погибли, Нура!

— Я тебя понимаю, мама.

— Поэтому мне думается, что они все-таки не осмелятся разрушить дом, если обнаружат, что мы находимся внутри.

Нура долго смотрела в лицо своей мамы, погребённое в тусклом ночном свете, потом сказала:

— Все равно, мама, у нас нет другого места, куда мы могли бы уйти.

Ее мама больше не произнесла ни слова, и Нура тоже молчала. Больше я их не слышал. Я сам тонул в мрачной тишине и медленно терялся во тьме сна.