Чтение онлайн

— Я тебя провожу.

Дорога, по которой мы шли, не была аллеей парка, и люди по ней не прогуливались туда и обратно и не бросали на нас взгляды украдкой. Дорога не была прямой, и мы не шли по ней медленно. И наши руки больше не соприкасались, и наши сердца не стучали так часто, и мы не сдерживали дыхания от порыва радости.

Когда мы приблизились к ее дому, Нура остановилась со словами:

— Если тебе не удастся найти место, ты не стесняйся, возвращайся к нам.

— Я все-таки попробую найти себе приют!

— Конечно, надо искать, я просто это сказала на случай, если не удастся.

— Я не хочу доставлять тебе неудобства, Нура. Я понимаю, в какой страшной ситуации вы сейчас живете, и не хочу увеличивать ваши трудности, ведь я понимаю, что означает нахождение у вас в доме чужого молодого человека.

— Ты прав. Твое присутствие в нашем доме, в самом деле, будет причиной для всякой клеветы, но… — и она вздохнула, — позволь мне сказать, что когда человек чувствует себя в неизбежном противостоянии со смертью, то он начинает видеть мир другими глазами, отличающимися от глаз остальных людей.

Почему-то, когда она сказала это, я почувствовал разочарование. Я себе говорил, что, может быть, она пригласила меня лишь только потому, что жалеет меня. А те скрытые ощущения щекотали лишь только мое сердце. Я думал об этом и в то же время по привычке шарил рукой в кармане. Вдруг мои мысли замерли и рука застыла. Я обнаружил, что мой карман пуст: «Где платок моей мамы и письма моей бабушки?» — со страхом спросил я сам себя. Мне показалось, что это очень плохой знак, и если я не найду платка и писем, то это будет означать потерю бабушки, Нуры и меня самого. Я раньше так никогда не думал. Может быть, потому, что в прошлом безразлично относился ко всему, а сейчас я имел то, что я мог бы потерять. Мне кажется, что я держался за эти мысли, надеясь-что они меня спасут, так как я больше ни на что не надеялся.

— Что с тобой, Халиль? — голос Нуры вернул меня действительности.

— Я должен немедленно уйти, чтобы поискать вещи, которые я потерял.

— Какие вещи?

— Я тебе потом расскажу, — сказал я, удаляясь быстрым шагом.

— Ты вернешься?

— Не знаю, Нура.

— Ты должен вернуться, чтобы забрать свою сумку.

— Хорошо, — ответил я, находясь уже далеко от нее.

«Вернись к нам домой, Халиль». Не знаю, окликнула ли она меня, или мне показалось. Но в итоге я остановился и повернулся к ней. Она подняла руку и махнула мне, будто этим жестом просила меня вернуться. Моя рука тоже поднялась, чтобы помахать ей в ответ. Я чувствовал, как воздух дрожал, когда моя рука поколебала его застывшее бытие, и из него брызгали росинки, насыщенные обещаниями и тоской.

«Я тебя люблю, Нура. Да, люблю с давнего, минувшего, очень далекого, вчерашнего дня. Я тебя полюбил и почувствовал, как моя вялая душа вдруг оживилась, как будто дождь неожиданно пролился на нее. Я тебя люблю, ты меня слышишь?» Но она меня не слышала, так как мой голос звучал далеко в глубине души.

Я шел, проверяя каждую пядь, которую пробежали мы с Нурой. Улицы по-прежнему продолжали служить сценой для боев. Молодые люди и дети время от времени появлялись, бросая камни, и солдаты стреляли в них.

В конце концов, я дошел до дома, за оградой которого мы с Нурой спрятались от стрельбы. Низкий забор ограждал маленький домик. Я прыгнул через него, молясь Богу, чтобы жильцы этого дома не подумали, что я вор. Письма моей бабушки и платок моей мамы были разбросаны по земле. Я отряхнул с них пыль и смотрел на них так, будто они и есть та шейная вена, которая связывает меня с жизнью. Я их засунул в карман, засунул глубоко, будто пряча свою душу, чтобы больше она не потерялась.

Но моя рука застыла в кармане, и я напряженно прислушался к шуму тормозов машины, которая издала громкий скрип, когда остановилась перед домом.

На секунду или на две воцарилось молчание. Все звуки заглушились, будто все они растаяли в воздухе одним разом, оставляя за собой унылую пустоту, напоминающую о конце.

Вскоре из дома вышла женщина и побежала к выходу. Я побежал за ней. Потом я услышал ее крик, который разбил тишину моей памяти и заново взорвал в моей душе крик мамы. Женщина кричала, увидев нескольких молодых людей, которые выходили из машины, неся разбитое тело маленького десятилетнего мальчика.

Молодые люди сообщили ей, что они с трудом освободили ребенка из рук солдат, которые били его камнями. Но все равно опоздали, так как он вскоре умер.

На лице мальчика, в его открытых глазах, отпечаталось выражение страдания. Я видел, как отражалось это страдание в воздухе, на небе и на земле, и в глазах людей. Я видел, как это страдание разорвало корочку жизни, и, порвав сердцевину жизни, осталось в ней, как пуля в сердце.

Его мама наклонилась над ним, прекратив кричать. Она старалась поднять его голову. Глухим голосом она сказала:

— Он умер.

И продолжала смотреть на него неподвижными глазами, будто глазами мертвой. Потом она добавила:

— Как я боялась, когда он бросал камни. Я никогда не запрещала ему делать это, потому что он любил выглядеть храбрым, как все взрослые. Однако по ночам он боялся своих снов и приходил ко мне, чтобы уснуть рядом со мной. Он не любил, чтобы я об этом рассказывала, и я никогда не рассказывала. Но он сейчас умер. Когда страх его будил по ночам, он, стесняясь, приходил ко мне, и я сразу поднимала одеяло и, протягивая руку, звала его: «Иди сюда, сынок мой, поспи рядом со мной, и все будет в порядке». И он спал спиной ко мне, чтобы я не заметила, что он стесняется. Я гладила его по плечам, по волосам, пока он не засыпал, как засыпают дети. Может быть потому, что он был еще ребенком? А сейчас, когда он проснется и обнаружит, что они его убили, он поймет — то, что случилось, было не кошмарным сном, а правдой. И если он постарается встать, чтобы прийти ко мне, то он не сможет, потому что обнаружит, что они разбили его кости.

Многие люди собрались вокруг нее. Они молча стояли, глядя на неё грустными глазами, в то время как она продолжала держать его и вытирать кровь с его лица, словно это был пот.

И я прислушивался к ней, не в силах смотреть на нее. Стволы деревьев были согнуты. Небо было мрачно. И вновь мир мне показался сложным, я не в силах был его понять. Я слышал шум мыслей, которые крутились и жужжали в моей голове, потом разбивались и пропадали, не давая мне возможности проследить хотя бы за одной из них. Вещи и предметы имели неясные значения, ибо все значения были потеряны, не явны и без значимости. Ясным оставалось только значение смерти, которое властвовало повсюду.

Один мужчина подошел и закрыл ребенку глаза. Тогда женщина вновь стала издавать болезненные крики. Утешая ее, люди говорили, что душа ребенка сейчас улетает к небу. Говорили, что Бог одарит его в изобилии своей любовью. Говорили, что там, наверху, не существует ни боли, ни грусти, ни смерти. Ей говорили, что он превратится в птицу, которая свободно и вечно будет летать в раю. И еще говорили много чего, в то время как она издавала бурные загариды.

Было около пяти часов вечера, когда я убежал от страданий того места, переполненного загаридами. Я решил еще раз пойти в центр города и предпринять еще одну попытку поискать жилье, пока не наступила ночь.