Чтение онлайн

Почти каждый день заключенные разгружали застрявшие на мари машины. Эту работу считали самой проклятой. Грузы переносили на тягачи, в тракторные сани, день и ночь. Пока машины не будут разгружены, зэков не отпускали в зону. Мешки и ящики, сколько сотен тонн их перенесено из мари на трассу, не счесть. Снегу по пояс или в проливной дождь, ничего не видя перед собой в ночи, под брань и зуботычины охраны, спасали груз для северян заключенные. А когда весь его переносили, откапывали, вытаскивали порожнюю машину на трассу, надрываясь от тяжести. Случалось, иные умирали, сорвавшись, их закапывали на обочине, чтоб не возиться долго. Бывало, удавалось водителям выскочить из загоревшейся машины. Случалось, зэки успевали вырвать из огня полуживых людей. Водителей, благополучно минувших этот кусок трассы, неспроста считали счастливчиками. Не случайно, что каждый из них молился Богу, прежде чем приблизиться к этому отрезку пути.

Здесь всегда было ветрено и страшно. Люди панически боялись этого места, о нем ходили самые жуткие слухи:

— Тут зона стояла. Самая паскудная. Даже по тем временам, в ежовщину, неохотно ехали сюда служить и охранники. Много тут пострелялись, другие спятили вконец, нервы не выдержали. В этой зоне, говорят, были дети. Одни, это те, чьих родителей признали врагами народа, другие за колоски иль свеклу, поднятые на колхозном поле. Вот и свозили их сюда пачками. Случалось, охрана не могла стрелять в малышню, тогда трактор копал общую могилу. В нее сбрасывали живых детей и охранников, какие отказались стрелять. Потом их всех засыпали бульдозеры. Говорили, что стоны детские еще по два дня слышали те, кто тут проезжали. Волосы дыбом вставали, а попробуй затормози иль подойди, тут же пулю в лоб схлопочешь, — говорили зэки.

— Вот и наказывают водил, что не вступились, никого не спасли, за свою шкуру дрожали.

— Одним покойником стало бы больше! Что мог сделать водила, да и не в ответе он за тех шоферов! — вмешался бригадир.

— Тут охрану каждые два месяца меняли.

— Откуда знаешь?

— От наших слыхал, от «бабкарей». Они, пройдохи, все помнят и знают. Им тоже кто-то рассказал.

— А я слыхал, что охрана, перед тем как пострелять, посиловала девчонок, совсем небольших. И все рыготали, мол, зачем добру зря пропадать, едино постреляем всех, так хоть для себя что-то урвем. И портили девчонок прямо на виду у всех. Стыда не имели…

— Об каком стыде завелся? У охраны окромя кулаков и пуза нет ни хрена. Сюда отбирали вовсе тупых, у кого мозгов отродясь не водилось!

— Да бросьте звенеть, иль у нынешних они имеются? Все как было идет, никто никого не подбирает специально. Возьми хоть теперь, кто в ментовке пашет, одни козлы! Вон мою бабу, она от подруги шла, день рожденья отмечали. Так сгребли в свой бухарник и всю ночь тянули в очередь. Баба утром враз в петлю сунулась. Успел я ее из ней вытащить. А ночью поджег ментовку. Пятеро сгорели. Так вот меня законопатили, а тех, что живыми остались, героями обозвали, за то, что пожар погасили. Меня никто слушать не стал.

— Не пизди, Витька! Давно уж нет милиции в деревянных домах.

— А у нас в поселке есть!

— В деревне другое дело, там случается всякое.

— А жена твоя жива?

— Да, ждет меня. Письма, посылки шлет, детей растит. Трое их имеется. Старший уже работает, средний служит в армии, младший школу заканчивает…

— Сколько ж до конца срока тебе осталось?

— Еще пять лет. Червонец уже отмучился. Уж и не ведаю, доживу ли до воли, — скульнул человек жалобно.

— Куда денешься?

— Дотянешь! — ободряли зэки.

Но не дожил человек, всего три месяца оставалось до воли. Машина, влетев в марь, придавила собою насмерть. Когда подняли грузовик, даже думать о спасении человека было бессмысленно. А ведь за день до смерти отправил письмо жене, просил ждать…

Федя до самого последнего дня сомневался и не спешил сообщать отцу об окончании срока. Знал, Колыма непредсказуема и жестока.

Что и говорить, в зоне он нередко вспоминал свою семью, сына и жену, ушедших без времени, мать — не пережившую горе. Но здесь в бараке наслушался такого, что понял, его боль не особая, другие перенесли и пережили не меньше, а даже больше, чем он. Но это не утешало, лишь озлобляло. Ведь вот за что наказан так свирепо? Почему судьба, дав все, отняла главное, без остатка и надежды на завтра.

Федька перестал верить людям. Он изменился полностью, подозрительный, немногословный, вспыльчивый, он держал на слуху всякое слово, сказанное о нем.

— Злой ты нынче, жестокий, все забываешь, что я не охранник, а отец тебе. Успокойся, приглядись, ведь мы родные! Всего двое нас осталось на земле. Чего мне зубы все время показываешь? Ведь и сам пережил нимало, но ни на кого не кидаюсь! Это и у тебя пройдет со временем. Но скорей бери себя в руки, покуда дров не наломал, — уговаривал сына Андрей Михайлович и Федька старался. Он сам загружал себя работой до изнеможения, чтобы пустого времени не оставалось ни минуты. И приходя в дом, валился и мигом засыпал.

А во сне ему снова снилась зона. Вот охрана вздумала покуражиться и, отпустив овчарок, травят на Федьку псов. Сколько раз случалось такое… Кое-как уползал, весь оборванный, измотанный, покусанный, а охрана хохотала:

— Раз яйцы не отгрызли, значит живой! В другой раз не попадайся, пропадлина!

А ведь всего-то, вышел за барак покурить.

— Ну почему на зоне всегда снилась воля, а на воле — зона? — вскакивает человек, отгоняя от себя навязчивые колымские видения.

Почему в каждом дне, словно назло всплывают обиды и пережитые унижения, и снова закипает внутри боль, не дает покоя. Как хочется забыться. Но едва отвлекся, увидел перед собой портрет жены, она ушла из жизни совсем молодой…

— Федя! Сходи к Тоньке за молоком, — просит отец. Тот едва переступил порог соседского дома, навстречу Колька выскочил:

— Дядь Федь, а ты знаешь, почему солнце греет, а луна нет?

— Солнце жизнь дает, а у луны на это сил нету. Потому только светит.

— А почему небо серое, а снег белый из него падает? Кто там снежинки вырезает? Почему они холодные? — забирался на колени.

— А зачем у мамки сиськи растут, а у дядьков их нету? Почему курица яйцы родит, а не цыплятов? — засыпал мужика вопросами.

— Не спеши узнать все сразу, а то скучно жить будет, подрасти еще. Сам поймешь! — останавливал мальчонку.

— А почему у тебя тетки нет? Иль ты как наш дед, вовсе старый?

— Тетку еще найти надо.

— Чего это искать? Глянь, сколько их по улице ходят.

— Колька! Не глуми голову, отстань, совсем человека измучил, слезь с колен. Ты ведь уже большой! — краснела Тонька за сына, урезонивала пацана. Но тот не унимался:

— Ну чего ты скучаешь? Хочешь конфетов? Мне дед принес! На тебе, — запихивал в рот хохоча.

Федька обнял мальчонку, забылся, отвлекся от своих бед. Куда делась Колыма с ее холодами, бараками, горестями. Все это выбил звонкий Колькин смех и куча разных вопросов, на какие не так просто было найти верные ответы.

— Ну, ладно, Колька, пора мне домой идти, — глянул человек на банку молока, стоявшую на столе.

— Не пущу! Останься со мной! Живи у нас! — обхватил ручонками и никак не хотел отпускать человека. В глазах Кольки погасла улыбка. Федор растерялся, беспомощно оглянулся на Антонину, та и сама не ожидала от сына такой выходки и попыталась оторвать пацана от соседа, но мальчишка прижался к нему всем телом, сцепил руки и не отпускал.