Чтение онлайн

— А нешто он живой доселе?

— Ну, тут я озлился! — заметил Петрович, как побледнела внучка, и поспешил успокоить:

— Тут я весь выложился. Озверел начисто и все на ее башку вылил. Дрыном от ворот согнал. И сказал, кто она есть. Так ведь жалилась старая кляча, что вовсе невмоготу им стало. Заботы и работа вконец задавили, а сил вовсе нет. Подмочь тож некому, хоть вались и подыхай. А дочка, это ты, даже не. навещает и не заглядывает. Про меня побоялась брехнуть. Я сам могу наехать, да так, что дорогу в деревню носом шарила б, — вспотел Петрович.

— Мамка там живая, не сказывала бабка?

— А што ей, змеюке, сделается? Ведь вона сколь время ушло, оне и не спросили, как мы живы здеся? Только про себя жалилась, все ворота соплями измарала. Да только знаю об них, не пощажу, не пожалкую, нет к им тепла в душе. И когда помру, чтоб те две чумы шагу на мой погост не ступили. Нет им мово прощенья! Всю жизнь споганили шишиги, шалашовки вонючие! — кипел Петрович.

— Дедуль, успокойся! Пошли посидим у камина, согреешь душу. А про наших дурех с деревни и не вспоминай! — утащила Петровича к камину, усадила в кресло.

Старик, глядя на загоревшиеся дрова, и впрямь угомонился, перестал бухтеть и, согревшись душой, заговорил:

— Слышь, Тонюшка, кровинка моя, запомни, вложи в свою головушку едину истину: никогда не суди судимого, ибо не ведаешь, что саму ждет? Лишь счастье за тридевять земель живет, а беда на каждом шаге ждет. Больно мне твое про Федьку слухать. А все от того, что сам с той чаши хлебал горькое. И тоже судили. Отбывал семь годов. И тож ни за што. Ни у кого не отнял душу, пальцем не забидел, а все ж и меня не минуло! И не только, даже Михалыч меченый. Уж такая наша доля горбатая.

— Ты сидел? — округлились глаза бабы до неприличия.

— А и про это старая смолчала? Как же то забыла меня обосрать? — удивился неподдельно.

— Давно такое было, но не вырубишь с жизни то время, — умолк старик.

— Расскажи! — попросила Антонина.

— Ты глянь на время! А и меня разморило, на сон потянуло. Тут скоро не проскажешь, надо все вывернуть. Как-нибудь вдругоряд поведаю. Нонче неохота душу дергать, не то сызнова всю ночь без сна крутиться стану. А мне завтра уже паркет стелить у Андрюхи, силы, ой, как сгодятся…

Баба даже спать пошла с открытым от удивленья ртом. О том, что дед был судим, она не слышала никогда. В деревенской семье про это смолчали.

— Не убивал, а за что семь лет дали? Нешто вот так ни за хрен собачий можно запихнуть человека и тюрьму? — стало страшно и холодно бабе. Ей было стыдно за соседа. Только теперь поняла, почему дед всегда защищал судимых и, простив Федьке за свое ружье, каким тот воспользовался, никогда не попрекал тюрьмой и громадным сроком. Выходит, все неспроста, а я и нынче ничего не знаю про своих. И почему люди так скрытно живут? Все прячут друг от друга, может берегутся от беды? Но она и без того настигает каждого, от ней не скроешься… Вона как Федька всех боится. А и кому охота в неволю? — ежится женщина под одеялом.

В субботу, вернувшись домой пораньше, застала в доме Федьку, тот прочищал камин, снимал остатки раствора, чистил каждую плитку до зеркального блеска.

Тонька, глядя на его работу, онемела от восторга:

— Какой же ты хороший! Это ж надо так постарался! Сказку нам подарил, согрел души. Мы нынче всяк день тут сумерничаем! И на сердце так легко делается, будто огонь все беды, что были, наружу уносит безвозвратно. Добрый ты человек…

— Ну, спасибо за теплое слово! — как-то сразу посветлело лицо человека. Он улыбнулся бабе впервые и продолжил:

— Веришь, я очень старался.

— Вижу. И не зря! Теперь сама не знаю, как мы жили без камина, еще и не хотела я, упиралась, как дура. Прости ты меня корявую, — опустила голову.

— Не винись, всякий человек живет, сомневаясь в другом. Неспроста люди друг другу не доверяют. Все от того, что души битые. Зато ошибаются реже. Теперь нараспашку никто не дышит. Даже Колька ко мне не подошел, сам с собой играет. Видно убедили его не дружить со мной, с тюремщиком? — дрогнул голос человека:

— А зря отвадили. Он мне, как вам камин, сердце грел! — выдохнул ком, сдавивший горло.

— Машинку ему купила нынче. Вот и возится с ней.

— Наигрался б до ночи!

— А разве он тебе не надоедает? — удивилась женщина.

— С чего взяла? Мне его всякий раз не хватает. Смешно тебе покажется, но он даже снится мне, в жизнь возвращает, заставляет себя заново уважать, — проговорился человек.

— Мешать будет.

— Наоборот поможет! — уверенно ответил человек и Колька, подслушав разговор взрослых, мигом подскочил к Федору, забыл о машинке и просьбах матери.

— Дядь Федь, а ты научишь меня камины строить, вот такие, как наш?

— Все покажу, научу, что сам умею! — обещал мужик.

— А это дядькина работа или бабская?

— Мужская она! — улыбался Федя.

— А я тебя на самокате научу гонять! Мне дед купил и велел по улице не ездить, а только во дворе! Чтоб от машин и от беды подальше…

Лицо человека мигом потемнело. Напоминание обдало болью. Ведь вот его сына сбила машина на дороге. Без самоката, пешего, — невольно опустились руки, и в памяти опять всплыл свой Колька, в траве, на обочине, уже мертвый, неподвижный, он лежал смятым комком и впервые не мог встать, сказать хоть слово. Он ни перед кем и ни в чем не был виноват. За что у него отняли жизнь?

Феде долго не верилось в смерть сына.

Тоня поняла, что творится с мужиком и, накрыв на стол, подошла к человеку:

— Пошли поужинаем с нами. С тобой, глядишь, Коля поест, тебя он послушается, потому что уважает. Помоги мне накормить мальца! — потянула за локоть.

Федя глянул на стол и удивился:

— Когда успела? — вырвалось невольное. И глянув на Кольку, позвал:

— Иди сюда! Садись рядом, давай вместе заправимся. Иначе сил не будет. А без них камин не сделать. Это я тебе точно говорю, как мужик мужику! В нашем деле слабому не место. Чем плотней поешь, тем скорее вырастешь. Мужчины должны быть сильными…

— А ты сильный? — оглядел Колька мужика.

— Слабаком никто не считал. Иначе не дожил бы до сегодняшнего дня…

Тонька взглядом поблагодарила соседа. Сын впервые поел все без капризов и уговоров.

— Расскажи смешную сказку! — попросил мальчишка, забравшись после ужина на колени к мужчине.

— Я смешных не знаю, а страшные на ночь нельзя рассказывать.

— Почему?

— В постели обоссышься, — шепнул на ухо пацану, тот звонко рассмеялся.

— Я уже большой! Давно не ссусь!