Чтение онлайн

— И ты созданье Божье, вспомни, для чего живешь, обратись к Господу за вразумленьем и помощью…

— А вскоре он с семьей переехал в Израиль. Он бросил пить, вылечился, работает таксистом, нормально живет и уже перевез мать к себе. О прошлом даже стыдится вспоминать. Очень жалеет, что так долго непутево жил. Но сумел взять себя в руки. И сам не знает, ситуация того дня, или священник помог образумиться. Но ведь теперь он хорошо получает, прекрасно устроился, а до сих пор даже пиво в руки не берет. Сам себе запретил однажды. Я тоже не верю, что трудно взять себя в руки. Нужно только очень захотеть…Легко ничего не дается! — подсела Роза к Петровичу и спросила:

— Верно говорю, Василек?

— Ты хочешь доказать, што токмо в твоем Израиле наши мужуки в обрат людями становятся! Шалишь, бабонька! Я с таким не согласнай. Не нюхал я твою Тель-Авиву, и хочь пережил горестев немало, с копыт не сбился и завсегда в человеках обретал. Коль мужик себя уважает, он не упадет, где б ни жил, здесь иль в Израиле, там тож свои алкаши имеются, как и повсюду. Вона аж в Африке нашу водку любят. И у вас она имеется, и пьют ее. Ну, может, лучше свою меру помнют. А чтоб единые трезвенники в Израиле дышут, в жисть не поверю. Не базарь лишку. Я старше чем ты и ведаю, коль человек в своем дому не смог себя одолеть, не будет с его толку нигде. И не глуми голову.

— А я и не настаиваю ни на чем. Рассказала что есть, что видела своими глазами, ну да видно не ту тему завели. Ведь сегодня день рождения, а мы все о серьезном и грустном.

— То верно. Нынче у нас все хорошо и складно. Ну, какой у мине конфуз приключился намедни, аж совестно сказать, — заранее покраснел Петрович и продолжил.

— Нынче в магазинах всяких товаров прорва. Иные знаем, а другие — нет. Ну, а тут приперло чего-то Тоньке купить на день рождения. Я не спросимши, чего ей надо, в магазин галопом побег. Хожу по ем, к товару бабскому присматриваюсь, а сам ни шиша не сображу, што лучше взять? Штоб Тонька зашлась от радостев. Ить ей за всю жисть, окромя оплеух и тумаков, ничего не дарили. Вот я и разглядываю всякие кохты, юбки, короче даже исподнее краем глаза глянул. А самому совестно, на меня женщины оглядываются и хохочут промежду собой. Вот одна ко мне подскочила и спрашивает:

— Что желаете?

— А я как на грех, бабное белье смотрел. А та продавщица спрашивает:

— На себя прикиньте, я думаю, вам подойдет. Рисунок веселый, рубашка чуть выше колен, как раз по моде!

— Да што ты несешь? Где видывала, каб мужуки бабье белье носили? А она мне в ответ:

— Бывает! Мы давно не удивляемся ничему. Я думала, что и вы не традиционной сексуальной ориентации.

— Я глаза выпучимши стою, не понимаю ни хрена. Почуял подвох, но не знаю, какой, и говорю ей, мол, чего ты нагородила, я не знаю, мне для внучки подарок купить надо! Вы б слышали, как та девка рассмеялась. Сказала, что за распутного озорника меня приняла. Но потом подмогла выбрать Тоньке подарок, хочь и не у ней, в другом отделе. Долго меня девки мучили, а и я их извел. То лифик приволокли, какой токмо корове нацепить сподручно, то трусы — одни на троих. Я заморился с ими. Глядь, а вкруг нас ужо полгорода людей сбежалося и все глазеют на нас, смехом давятся, как я бабные лифики и трусы на себя в три раза накручиваю. То колготки принесли, их почти до горла мне хватило. Я уж вконец вспотел, а девки ночную рубашку притащили. По низу в кружевах, сверху две тесемки. Развернул и не понял, а где рубаха? Короче, вышла к нам сурьезная женщина, видать она в том магазине главная, враз мине уразумела. И вместе с теми девками подсоветовала купить пуховой платок. Тут ни размеров, ни фасонов подбирать не нужно. Взял его, принес домой, так моя Тонька и спать в ем готовая. Уж как радовалася внучка. А я тех баб благодарил, что не погнушались подмочь, вот так-то вместях порадовали мою внучку. А и много ли бабе надо? Немного заботы, малость тепла и доброе слово. Оно хочь загранишной иль нашенской бабе, ой, как нужно, — улыбался Петрович.

Когда мужчины вышли на крыльцо перекурить, Михалыч, наклонившись к самому уху Петровича, тихо сказал:

— А знаешь, наша Дашка куда как лучше этой залетной. Хвалит свой Израиль, а в отпуск сюда примчалась. Ни на Канары, ни на Гаваи, в Россию! Коль у нас плохо, чего ее черти принесли?

— У ней детва тут, из-за них возникла.

— Закинь! Этой бабе дети давно по боку. Сдается мне, что она мужика здесь зацепить вздумала. Ить посмотри, сколько лет живет там, а все одна. Выходит, не нашла по себе. А годочки катят как вода, и сколько себя не утешай, одиночество добьет любого.

— Ну, эта баба не засидится в девках. Она озорная, такая сама любого мужука отхватит.

— Но не нас с тобой. Мы ни в ее вкусе, — рассмеялся Андрей.

Побыв у Дарьи еще немного, оба засобирались уйти, сказавшись на трудности предстоящей недели.

— Я через три дня улетаю. К себе домой! Может, придете проводить, ведь мы почти друзья, — спросила Роза.

— Загодя обещаться не стану. Кто знает, как сложится. У нас нынче заказов много, люди не хотят ждать, все спешат. Ну, коль выкроим минуту, заглянем, — пообещал Василий Петрович за обоих.

Но уже на другой день забыли они о Розе. Увез их к себе новый русский за город и попросил мужиков выложить в коттедже настоящую русскую печь, с лежанкой для престарелых родителей, а на втором этаже — камин, да такой, чтоб грел и душу радовал. Не оставил без дела и Петровича. Ему поручил мансарду, попросил довести ее до ума. Время не ограничивал, сказал лишь тихо, что хотел бы к Пасхе увидеть все в готовом виде. И люди взялись за работу, ведь человек не торгуясь, сразу отдал им половину денег и, оставив их одних в коттедже, сам уехал в город.

Тем временем Федор едва успел справиться со своими заказами и решил хоть немного отдохнуть, побыть дома пару-тройку дней. Оно и немудро, ведь вот как вышел из зоны, не успел дух перевести, как впрягся в работу. Месяцы прошли, а человек даже выходных не узнал. Сколько каминов сделал, ставил печи в баньках, но сам ни разу не попарился, оброс жесткой щетиной, заметно похудел, устал, но не сетовал. Успокаивал заработок. Федька даже свой счет завел в ближайшей сберкассе и однажды показал сберкнижку отцу, решил похвалиться.

Андрей Михайлович глянул искоса и сказал свое веское:

— Зряшное ты придумал. Не играй с государством в сбереженья. Оно подождет, когда такие, как ты, поднакопят, и устроит реформу. Вот и накроется твой вклад. Такое много раз бывало. Останешься с голыми яйцами. Деньгу, коль она появилась, надо с умом определять, в дело вкладывать.

— В какое?

— А ты подумай, пошевели мозгами, — предложил сыну. Федька всерьез задумался. Денег на вкладе было не столько, чтоб начинать какое-то дело, но главное уже теперь определиться на будущее, — решил человек.

Он шел домой, не оглядываясь по сторонам, не глазел на калитки и окна, и вовсе не ждал Кольку, какой внезапно схватил его за руку среди дороги и спросил:

— А почему ты не живешь в своем доме?

— Как это? Куда денусь? Вот иду домой!

— Я тебя давно жду, а тебя все нету. Сам говорил, что ты мой дружбан. А почему насовсем позабыл? Или тетку заимел? — глянул на мужика совсем серьезно, по взрослому.

— Никого у меня нет, Колька. И ни до баб! Работы много, нужно побольше «подзашибить», чтоб жить было на что. Усек, кореш? Пошли в магазин, купим тебе конфет, печеньев. Я за этот месяц классно заколотил бабок. Будем вечером чай пить, как господа.

Мальчишка бежал рядом, держась за руку Федьки. И засыпал его вопросами:

— А почему ты дома не спишь? Я все время смотрю в твои окна, а там совсем темно!

— В городе оставался. Заканчивал поздно. Не было смысла идти домой, а спозаранок опять возвращаться.

— Про меня навовсе позабыл…

— Ты ж не один. У тебя есть мамка и дед, тебе некогда скучать.

— Они есть, а я папку хочу заиметь! Своего! И чтоб он не уходил, а жил бы с нами дома.

— Колюнька, из меня такой не состоится. Это точно, придется тебе искать другого!