Чтение онлайн

…Через неделю вернулись от нового русского Петрович с Михалычем. Они остались довольны заказчиком. Не подгонял, не стоял над душой, не торговался, как другие. Глянул на работу мужиков, тут же отдал деньги, сказал спасибо и, покормив, отвез их домой.

— Нынче отоспимся, а завтра поговорим, куда двинемся! — предложил Андрей Михайлович, сворачивая к своей калитке.

В этот вечер они хотели отсидеться по домам. Петрович, не увидев дома Тоню с Колькой, подумал, что они в детсаде и, помывшись наскоро, лег спать, он проснулся от того, что его трясли за плечо и чей-то громкий, нахальный голос кричал в уши:

— Чего дрыхнешь как беременный? Храпишь, что медведь после случки! Хватит дурака валять! Вставай, едрена вошь! — увидел Дарью. Она снова была в телогрейке и брюках, ругала мужика ни за что:

— Куда подевалася королевна? Сызнова баба лярвой сделалась? Чево горло дерешь, ну кого из-под меня стребовалося? — сморщился мужик, недовольно косясь на соседку, но Степановна не смутилась:

— Еще и оговаривается, облезлый рахит! Говорю, вставай, черт немытый! — дергала Петровича, не щадя:

— Отвяжись, холера полоумная! Дай дух перевести. Ведь час взад воротились с заказу. Надо ж выспаться, а тут тебя, лахудру, поднесло как во грех, — сел в постели, протирая глаза.

— Успеешь выдрыхнуться! Я вот вам письмо от Розы какой день в кармане ношу!

— Сдалась она мне! Ну хто я ей! Улетела она в свой Израиль, ну и лады. Я об ей не сохну. Какое мне дело до заграничной бабы? Стоило по пустяку сон сбивать? Ну и дура ты заполошная, — смотрел с укором на бабу.

— Петрович! Миленький, ну, проснись, котик, мне с тобой посоветоваться нужно! — внезапно сменила тон Дарья и будто теплой водой умыла душу человека:

— Враз миленьким сделался! Ну и плутовка баба! — рассмеялся мужик и встал с постели шустро, будто отдыхал всю ночь.

— Ну, чево у тебя стряслось? Выкладай!

Степановна подала письмо Розы.

— То Михалычу отдай. Ему она пришлась по душе, а мне без надобностев. Ты про заботы проскажи, чего прибегла ровно угорелая? — присел рядом с Дарьей, та тихо заговорила:

— Понимаешь, у нас на работе комиссия была. Все склады проверили, документы подняли. Вроде все в порядке, а директрису уволили. За что, про что, никто не знает. Официально сказали, будто на пенсию кебинизировали. Но ведь справлялась она. И неплохо!

— А мне какое до ей дело? — перебил Петрович.

— Вася! Так меня заставляют принять базу! — дрогнули руки бабы.

— И што? Какая там получка?

— Да разве в ней дело? А вдруг не справлюсь, не сумею, что тогда? На весь свет опозорюсь! — задергался подбородок бабы, и Петрович увидел, почувствовал, как боится она внезапной перемены.

— Стало быть, в директоры тебя производят? — уточнил посерьезнев.

— Ну да…

— Так ты с пеленок ей родилась. То твоя судьба с изначалья. Припоздали малость, нуда свое возьмешь. Не пойму, чего пужаешься. Если ты не сладишь, другим вовсе браться нечего. То твое место. Иди и не раздумывай. У тебя все склеится как надо и не сумлевайся. Слышь, Дарья, лучшего начальника чем ты и не сыскать. Ты ж на той базе смолоду, все наскрозь ведаешь, нихто не заглумит голову. Сама любого обставишь. И не раздумывай, соглашайся, покуда берут.

— Ты так думаешь?

— Уверен, как в себе!

— А я боюсь!

— Заяц тоже пужается, но зайчат стружит. За им трусливым, смелые волки плодиться не поспевают. Чево тебе страх одолел? Такая гром-баба, а директорства спугалась. Тебя вся улица, как молнию обходит!

— Васек! Я только женщина! Может внешне грубая, от того что защищаюсь, как могу. А в душе такая же как все. И слезы лью, и переживаю, и ночами не сплю, неспроста конечно, другим есть с кем посоветоваться, я кругом одна.

Василий Петрович слегка придвинулся к Степановне:

— Оставайся какая есть, наша королевна! Тебе б поболе тепла, эх и женщина получилась бы! Слышишь, Дашутка? Може став начальницей, сымешь телогрейку, и не токмо с плеч, а и с души. Чтоб завсегда оставаться женщиной, какую я во снах и поныне вижу.

— Будет тебе, Вася! Я ведь по делу пришла. А ты вон куда сворачиваешь, — отодвинулась Степановна.

— Ты по делу, я по жизни, у каждого своя правда за спиной стоит. Разберись нынче, что важнее. Ведь все мы человеки. Но я не навязываюсь, помню свой шесток и не стану докучать.

— Спасибо, Васек! Мне очень дорог твой совет. Теперь проще решиться будет. А письмо Розы возьми, не откидывай. Оно вам обоим написано.

Петрович, едва ушла Степановна, забрал письмо Розы и пошел к Михалычу. Тот тоже не спал. Пил чай на кухне.

— А ты чего один, как сыч? Кто помешал кемарить? — удивился Петрович.

— Тихо ты! Вона глянь в зал. Чего еще скажешь? — слегка приоткрыл дверь. Василий заглянул и оторопел.

На широченном диване лежал, раскинувшись, Федька. Рядом с ним, прижавшись к мужику накрепко, обняв его за шею, спал Колька, уткнувшись головой в подмышку. Даже ногу закинул на человека. На том же диване, повернувшись спиной к Федьке, спала, посапывая, Тонька. Она все сделала. Но устала, ее сморило и, присев на минуту, уснула женщина. Уж так случилось. Следом за нею уснули мужчины. Они и не подумали закрыть двери в дом. Им некого было бояться и стыдиться, нечего скрывать.

— Вот такая она жизнь, — глянул Михалыч на Петровича. Тот растерялся, не знал, что сказать, но вовремя вспомнил о письме:

— Во! Дарья принесла. Говорила, навроде нам Роза отписала. Читай! — подал конверт Андрею.

— Привет, ребятушки! Здравствуйте и прощайте, так уж сложилось, что не пришли вы проводить меня, не сочли нужным или оказались занятыми, кто знает. Это письмо я пишу уже в аэропорту, пройдя регистрацию. Понимаю, что вы уже не приедете. А жаль! Вы стали моими знакомыми, каких буду все время вспоминать и если честно, вас, казалось бы случайных знакомых, мне будет очень не хватать в моем благополучном Израиле.

— Особо запомнился мне Андрей. Прямолинейный, упрямый спорщик, он понравился мне своей искренностью и открытостью, как жаль, что мы мало общались. Доведется ли встретиться когда-нибудь еще, не знаю, но я бы хотела увидеться. Может мы и впрямь стали бы друзьями. Об одном очень прошу вас обоих, не забывайте Дарью, навещайте ее, не оставляйте одну, потому что одиночество для нее страшнее смерти.

Это я знаю по себе. Можно остаться несчастным в своей семье. Но у нее нет никого. Поверьте, эта женщина живет на пределе своих возможностей. Поддержите ее, очень прошу вас. Я буду рада, если вы найдете время и напишите мне, как идут дела, как складывается жизнь. И очень прошу, не унывайте, не впадайте в депрессию, подольше оставайтесь такими, какие есть — самими собой. Мне будут дороги ваши весточки. Ведь они, как лучик солнца с моей Родины будут греть и поддерживать меня всегда. Дай Бог, чтобы запас тепла в ваших душах никогда не кончался. Целую обоих, наши козлики, озорные мальчишки, дорогие мужички! Пишите! Вот вам мой адрес…

— Дай-ка сюда письмо! — попросил Михайлович и, взяв исписанный листок, вложил его в конверт, сунул в нагрудный карман рубашки.

— Надо навестить Степановну, — глянул на Петровича, тот рассмеялся:

— Она нынче сама у меня отметилась. Как отворила варежку, я и про сон запамятовал. Сдернула с койки за самую задницу и за пазуху напихала матюков. Такая нигде в сиротах не приморится. Это ж Степановна! Черт в юбке, гром-баба! Об ком печаль? Она, коль надобно, сатану с погоста выдернет и заставит пред собой на цирлах крутиться. Ежли она слабая, то кто другие?