Чтение онлайн

— А знаешь, я сегодня из Тель-Авивы письмо получил. От Розы! Дети к ней нагрянули опять. Уже и внуков натащили. Всех троих. Вовсе сели на шею бабе. И какую совесть надо иметь, чтоб после всех пакостей к ней появляться?

— Чему дивишься? Эти хочь в отпуск, не насовсем схомутали. Как приехали, так и уедут. Роза не тот человек, чтоб на своей шее подолгу нахалов держать. Она мигом тот хомут скинет…

— Уже в третий раз они у нее гостят. А вот к себе не зовут. Не зря же она, приезжая, живет у Степановны. И всякий раз клянется, что больше не примет их у себя. Но проходит время, и все забывает, — вздохнул Михалыч, вспомнив.

— А тебя еще не зовет к себе?

— Да зачем? Я ей тут не нужен, а там и подавно.

— Ну к чему тогда письма шлет? — не поверил Петрович.

— Со скуки, не иначе!

— Закинь городить пустое. Иль в своей Тель-Авиве прокисла с тоски? Да еще такая как Роза! Ты другому про это брехни. Я ж эту женщину своими глазами видел. Возле ней нихто с тоски не пропадет. Упокойник и тот в пляс бросится. Она со скуки писать не станет. Что-то на уме держит про тебя, — говорил Василий.

— Ну, сам посуди, я к ней в Израиль не поеду. Я здешний. В загранице никогда не был и делать там нечего!

— А ты не зарекайся. Никто про себя наперед ничего не знает. Единый Господь про все ведает, — осекал Петрович соседа.

— Ну за себя я могу говорить. Ведь даже ихнего языка не знаю.

— Зато Роза по-нашему базарит. А другие тебе зачем? С ими не жить.

— И она тут не останется! — вздохнул Михайлович.

— Тоже неведомо. А вдруг решится?

…Тонька вошла в дом следом за Федькой, улыбчивая, притихшая, она ждала, что мужик сейчас объявит, ее при всех своею женой, но не тут-то было. Федька, перебросившись с отцом несколькими фразами, вышел из дома и вскоре уехал на своей машине, не сказав никому куда и надолго ли он укатил. А Тонька осталась у окна, не зная, чего ей ждать, и есть ли смысл в этом треклятом ожидании.

— Посмеялся надо мной, козел. Облапошил, как последнюю дуру. А я уши развесила, поверила, нашла кому? Знать правильно все считают меня дурой. В деревне из дур не вылезала. Теперь, если дед дознается, прогонит обратно в деревню, чтоб ни дом, ни его не срамила. А что я Кольке скажу, когда спросит, за что дед прогнал? Да и как вернусь в деревню, к кому? Кто примет после того скандала, с каким обоих выперла. Некуда идти! Федька, жеребец окаянный, откуда свалился на мою голову? Не зря столько лет дедуня на него серчал и даже с Михалычем не здоровался из-за паршивца! Столько времени напротив жил, я и не смотрела в его сторону, не признавала гада. А тут подкараулил черт лохмоногий, задрыга из подворотни, — злилась Тонька и неотступно смотрела в окно, туда, на дорогу, по какой укатил недавний хахаль.

— А может, он в магазин поехал? Но есть свой, вот он, совсем рядом. В нем все есть, зачем в центр мотаться? Может, на заказ поехал? Но кто в такое время ездит к чужим людям? Значит, к друзьям! Но их нет у него! Выходит, к любовнице смотался, на ночь глядя? Сколько ж ему надо? Неужели не хватило? Нет! Не может быть! — ухватилась за подоконник, прижалась горячим лбом к холодному стеклу.

— Ну, почему он так быстро ушел и даже не сказал, когда придет и поедем ли за город в его шалаш. Даже до свиданья не сказал. Огулял, как кобель и смылся! Вот сволочь, пройдоха, гнус! — всматривается в темноту, не появится ли на дороге машина? Но нет! Уезжают на ночь не для коротких встреч. Это женщины начинают понимать скоро и не прощают никогда…

— А что если я спрошу у Михалыча о Федьке? Ему он, конечно, сказал, куда смотался, — подумала Тонька и вышла на кухню. Но там соседа уже не было.

Петрович, увидев Тоньку, хитровато прищурился и спросил:

— Чего мечешься, как шальная курица? Аль потеряла кого?

— Дедунь, а куда Федька поехал? — спросила дрогнувшим голосом.

— А хрен его знает.

— Он с Михалычем говорил, разве не слышал?

— Оне про тот французский камин тарахтели. Ему опора нужна на фундамент. Это ж целая махина, а не камин. Все просчитать надобно, каб не завалился и не придавил никого собою. Этих «Людовиков» очень редко просят. Я так и не видывал их. Андрюха тож подзабыл все. Последний ложил, когда Федька еще голожопым бегал. Ну а нынче стребовали француза. Може побег присоветоваться с кем-нибудь, хотя окромя их никто в городе такого камина не поставит.

— Так куда Федька поехал? — перебила нетерпеливо баба.

— Мне не докладался, — буркнул Петрович и, оглядев Тоньку, спросил:

— А ты с чего по ем бесишься?

— Дедунь, если скажу, не прогонишь из дома?

— Ни в жисть!

— А ругаться будешь? — вобрала голову в плечи.

— Чево торгуешься? Аль набедокурила с им? — сдвинул брови, сердито косился на внучку.

— Виновата я, дедунька! — подошла к Петровичу, обняла, прижалась к человеку, как когда-то в детстве:

— Прости меня окаянную! Не прогоняй! Ну, куда: я с Колюшкой денусь? Сгинем с ним вместе!

— Дак што стряслось?

— Вблизях с Федькой была на чердаке, в сене. Думала, что враз бабой объявит, а он и не подумал, уехал, не сказав ни слова, — завздыхала баба.

— Будет сопли развешивать. Подберись, да умойся. Нечего выть, коль не башкой, а хварьей думать стала. Не можно так! Слышь, дуреха! Баба с этим, што промеж ног горит, должна по уму распоряжаться, а не совать первому желавшему! А что если понесла от ево?

— Аборт сделаю. На что мне второй? Вон как Кольку поднимать тяжко!

— Замолкни! Я тебе дам аборт, дура безмозговая! Башку сорву за эдакий грех!

— Дедуня! Да на что он нам сдался? Как его растить? Второго без отца в свет пускать? Да ни за что!

— Баба родить, а не убивать своих детей должна. Коль даст Бог жизнь, даст и хлеб ему. Не тебе о том печалиться. Коли загубишь, то и у самой отнимется, И кусок, и здоровье, все с тебя уйдет.

— Так что делать мне? Может и пронесет с дитем, а вот как Федька посмеялся надо мной!

— Погоди брехать не знавши. Не смей паскудить мужика, не ведая, что стряслось?

— Дедунь, подскажи, как мне быть?

— Присядь-ка вот тут, покуда спину согрею у камина. Выключи свет, давай посумерничаем с тобой, — предложил незлобиво.

— Попомни, Тонюшка, всяк мужик, какой бы с себя ни был, хочь он худче замусоленного таракана, завсегда себя выше бабы держит, пусть хочь королева, а ен перед ей едино корону не снимет. Помни про то! И Федька такой самый. Чем больше бабы мужуков осмеивают, тем больней от них получают. Так то и Федя. Ен старше тебя, но не старей. Голова и руки у него хорошие, грех иное брехнуть. Не пропойца, не озорник, не мот. Отец на него не жалуется. А уж какой в семье будет, никому не ведомо.

— Дед, а как мне себя вести с ним?

— Во распалилась! Иль сызнова на чердак потянуло? Чего квохчешь? Ну, достала тебя природа, ничего тут не поделаешь, молодая покуда, свое требуется. Опять же рассуди, сколь годов терпела, вся кругом одна. Вот и прижучило. Но впредь стерегись, не подпускай. Но и не косись на мужука диким зверем, не разевай варежку и не гони с хаты. На шею не кидайся тоже. Держись, будто промеж вас ничего не приключилось. Ровно он и не был хахалем. Как соседа держи его. Тяжко эдак, но прикажи себе, слышь, родимая?