Чтение онлайн

Жар от пламени стал невыносимым. Харольд знал, что ему нужно спешить — что нужно увести семью подальше от этого пекла, — но чертов кашель, разраставшийся внутри его, грозил вырваться наружу и сбить его с ног, скрутив тело в ком неосознающей себя массы. И что тогда будет с Джейкобом?

— Люсиль? — еще раз позвал он.

Она снова не ответила ему. Если бы он услышал ее голос, то мог бы поверить в счастливый конец.

Харольд ткнул ружьем в грудь Фреда.

— Уезжайте отсюда.

Грин понял намек и медленно отступил назад. У старика болело все тело. Он пытался встать, но ноги не держали его.

— О, Иисус, — со стоном прошептал старик.

— Я держу тебя, — сказал Джейкоб, внезапно оказавшийся рядом с ним.

Он помог отцу подняться на ноги.

— Где твоя мама? — спросил Харольд. — Она в порядке?

— Нет, — ответил Джейкоб.

Харольд по-прежнему целился в Грина и придерживал Джейкоба за своей спиной на тот случай, если Клэренс и остальные парни, сидевшие в грузовиках, решат воспользоваться дробовиками.

— Люсиль? — позвал Харольд.

Харгрейвы и Фред отошли подальше от горевшего дома. Грин прижимал ладони к животу. Харольд пошатывался, словно краб, а Джейкоб прятался за ним, как за щитом.

— Ладно, — сказал старик, когда они отошли от дома. — Я думаю, на этом мы и закончим.

Ружье выпало из рук Харгрейва — не потому, что Харольд бросил его, а из-за чертова кашля, огненного оползня в груди, который, наконец, вырвался на свободу. Что-то похожее на бритвенные лезвия терзали его легкие. Такую сильную боль он никогда еще не испытывал. Перед глазами вновь появились огненные искры. Земля поднялась и ударила его по лицу. Везде сверкали молнии и грохотал гром его кашля. С каждым содроганием тела они разрывали его грудь. Он даже не мог выругаться, хотя ругань была бы единственным пригодным средством, которое заставило бы его почувствовать себя лучше.

Фред поднял ружье с земли и отвел назад затвор, проверяя, был ли патрон в патроннике.

— Ты сам виноват, что так получилось, — сказал он.

— Не трогай мальчика, — прошептал старик. — Пусть он останется чудом.

Смерть смотрела ему в глаза, и Харольд был готов принять ее.

— Я не знаю, почему ваша жена не вернулась, — внезапно сказал Джейкоб.

Харгрейв и Грин посмотрели на него с таким удивлением, словно он только что появился перед ними из воздуха.

— Я помню ее, — продолжил Джейкоб. — Она была очень красивая и могла петь песни.

Лицо восьмилетнего мальчика покраснело под коричневой копной волос.

— Она нравилась мне, — признался он. — И я считал вас очень добрым человеком, мистер Грин. Вы подарили мне на день рождения пневматическое ружье, а она обещала спеть для меня песню.

Зарево, исходившее от горевшего дома, омывало его лицо. Глаза мальчика искрились в красноватом свете.

— Я не знаю, почему она не вернулась, — повторил Джейкоб. — Иногда бывает так, что люди уходят из этого мира навсегда.

Фред сделал вдох и задержал его в легких. Тело Грина напряглось, словно любая новая порция воздуха могла взорвать его — словно этот вдох был последним. Он удерживал его изо всех сил. Затем Фред поперхнулся, с долгим выдохом опустил ружье и заплакал — прямо перед мальчиком, который, по какому-то чуду, вернулся из мертвых и не привел с собой его жену. Грин упал на колени и неуклюже согнулся почти до самой земли.

— Уходи, — прошептал он. — Просто уйди, прошу тебя. Оставь меня в покое, Джейкоб.

До них доносились только звуки горевшего дома; только горький плач Фреда; только хриплые стоны Харольда, с трудом дышавшего под темным столбом дыма и пепла. И этот столб стал таким большим, что напоминал теперь длинную руку, протянутую к небу, как будто кто-то из родителей тянулся к своему ребенку… или муж к жене.

Она смотрела в небо. Луна скрывалась за линией обзора, то ли покидая ее, то ли маня за собой. Трудно было сказать, что и как.

Харольд подошел и встал на колени рядом с ней. Он благодарно вздохнул, увидев, что кровь, впитавшаяся в мягкую землю, не казалась такой красной, какой была на самом деле. В дрожащем зареве пожара ее кровь выглядела темным пятном, которое он мог представить чем-нибудь другим — например, разлившейся краской или куском материи.

Она дышала очень медленно и поверхностно.

— Люсиль? — окликнул ее Харольд.

Его рот почти касался губ жены.

— Где Джейкоб? — прошептала она.

— Он здесь, — ответил старик.

Она кивнула головой. Ее глаза закрылись.

— Не делай этого, — взмолился муж. — Не уходи.

Старик потер ладонями свое лицо, покрытое кровью, грязью и сажей. Он понимал, как плохо выглядел.

— Мама? — позвал Джейкоб.

Ее глаза открылись.

— Да, детка? — прошептала Люсиль.

Ее легкие шипели, как пробитые меха.

— Все будет хорошо, — сказал мальчик.

Он склонился и поцеловал мать в щеку, затем лег рядом с ней и прижался щекой к ее плечу, словно она не умирала, а только засыпала на мягкой земле под россыпью звезд.

— Конечно, милый, — с улыбкой ответила она.

Харольд вытер глаза.

— Черт бы побрал тебя, женщина, — дрожащим голосом произнес старик. — Я говорил тебе, что люди не достойны таких жертв.

Она все еще улыбалась. Ее слова были такими тихими, что ему приходилось напрягать слух.

— Ты пессимист, — сказала она.

— Я реалист.

— Ты мизантроп.

— А ты баптистка.

Она засмеялась. Этот миг казался очень долгим, и они делили его друг с другом, как одна неразлучная семья, словно не было горьких лет разлуки… словно их не ожидало расставание. Харольд благодарно пожал ее руку.

— Я люблю тебя, мама, — сказал Джейкоб.

Люсиль выслушала сына. И затем она ушла.

В первые мгновения после смерти матери его мучили сомнения. Он не был уверен, что сказал ей на прощание нужные слова. Джейкоб надеялся, что правильно выразил свои чувства. По крайней мере, он думал, что выразил их достаточно верно. А вот его мать всегда умела говорить. Слова были ее магией — слова и сны.

В зареве горящего дома, стоя на коленях рядом с мамой, мальчик вспоминал, как хорошо им было в прежние годы — до того злополучного дня, когда он утонул в реке. Ему вспоминались моменты, которые он проводил вместе с матерью. Отец уезжал на заработки и оставлял их одних наедине друг с другом. Джейкоб знал, что мать всегда печалилась, расставаясь с отцом, но он втайне радовался таким периодам их близости. По утрам они садились на кухне за стол, и во время завтрака она рассказывала ему о своих снах, их смысловом толковании и о том, какие события им следовало ожидать в данный день. Джейкоб не помнил своих снов, но его мать могла описывать их в ярких подробностях. В ее сновидениях всегда была магия: невероятно высокие горы, говорящие животные и восход разноцветных лун.

Каждый сон имел для нее особое значение. Горы были предвестниками бедствий. Говорящие животные означали скорую встречу со старыми друзьями. Цвет восходящей луны говорил о настроении, в котором мать предполагала провести текущий день.

Джейкобу нравилось слушать ее объяснения чудесных таинств сновидений. Он вспомнил одно утро, которое они провели вместе в период долгого отсутствия отца. Со двора доносилось пение птиц. Ветер шелестел листвой, и солнце проглядывало сквозь кружевную крону дуба. Мать готовила завтрак, а Джейкоб присматривал за сковородкой, на которой шипели кусочки бекона и колбасы. На столе уже стояли вареные яйца и печенья «серебряный доллар». Все это время мать рассказывала ему о своем последнем сне.