Чтение онлайн

— Нет, — замотал головой он.

— Ты вяжешь полотно, — принялась терпеливо объяснять я, снова вглядываясь в снежную пелену, — петелька за петелькой. Осторожно, чтоб не сбиться. Потом одна петелька соскальзывает и все, полотно уже испорчено. Ты пытаешься схватить упрямую нитку, но полотно уже распустилось до основания и ты распускаешь его и начинаешь вязать заново. Вот так-то.

Меня совершенно не заботило, понял ли отец хоть слово из того, что я пыталась до него донести, это, как говорится, уже его проблемы.

Из-за поворота с воем сирен вылетел вездеход на воздушной подушке и лихо затормозил у дверей барака. Вынесли носилки. На них парнишка, лет шестнадцать, не больше. Геолог хренов! Совсем еще мальчик, укрытый до подбородка термоодеялом.

— Как он?

Усталый, задерганный врач из команды дежурных спасателей поднимает на меня красные глаза.

— Множественные ушибы, разрывы мягких тканей, сдавленные травмы верхней и нижней конечностей справа. Подозрение на внутреннее кровотечение. Болевой шок, переохлаждение. Аня, они работают без костюмов, а там температура! — рявкнул он, но сразу как-то сник и продолжил, — Проведены противошоковые. Стабилен. В сознании.

— Доктор, — хриплый голос с носилок, глаза в пол лица мутные от боли, — больно.

— Потерпи, родной, — слышу я свой ласковый голос и наклоняюсь почти к самому его лицу, — потерпи, ты ж у нас мужик. Сейчас все будет хорошо.

На пороге появляется Игорек, Любаша и два санитара. Санитары подхватывают носилки. Любаня на ходу ставит капельницу.

— Игорь, загружайте, я сейчас иду, — Игорь кивает и скрывается за дверью. — Папа, извини, мне надо работать.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сообщает он моей спине.

— В три у меня обход, приходи, поговорим, — бросаю я через плечо, и едва оказавшись в бараке, отдаю распоряжение на порог его не пускать, мало мне тут проблем!

…В операционной не хватает света, притащили еще две лампы. С начала операции прошло около трех часов. Все операционное поле залито кровью, я ничего не вижу, продолжая сшивать сосуды почти на ощупь.

— Он теряет кровь быстрее, чем мы льем, — бормочет анестезиолог.

— Ничего, — в ответ бормочу я, — все будет хорошо. Игорь, как рука? Люба, отсос! Не рожна не видно!

— Почти собрал.

— Все будет хорошо, — как заклинание, — давление как?

— Пока стабильно, — голос анестезиолога из-за маски звучит глухо.

— Люба, отсос, — умоляю я, вглядываясь в красную горячую пелену, пытаясь зашить почечную вену. Удалось, кровь остановилась. Любаша вытирает тампоном пот с моего лба.

— Он ухудшается! Падает давление! — Взрывается голос Олира, комкая недавний триумф.

— Адреналин, надо подстегнуть сердце. Черт! Остановка! Иду на прямой… — рычу я.

Треск вскрываемых ребер и вот я уже держу в руках пока еще живое сердце и начинаю ритмично сжимать его в ладони, заставляя вновь и вновь сокращаться и гнать по венам и артериям живую теплую кровь. Минута. Три. Двенадцать. На этой чертовой планете нет самых элементарных вещей!

— Ах, он мертв, — голос Игорька дрожит.

— Черта с два! Сволочь, ты будешь жить! — Раздраженно кричу я на сердце в моей ладони, — еще адреналин, кровь, подоломин, кислород!

Я собираю всю волю и свою жизнь в кулак и в последнем рывке передаю это мальчишке. Только бы получилось. Только бы… Ну же! Ну, давай! Под онемевшими от напряжения пальцами вдруг вздрагивает, несмело, будто мышка, зажатая в кулаке. Потом увереннее. Я помогаю. Еще одно нестойкое сокращение. Сердечко просыпается, медленно ворочаясь, словно медведь после зимней спячки. И вот оно уже бьется само, без моей помощи, появился пульс, давление. Проверили работу мозга.

— Он жив!!! — сообщила Любаша.

— Ребята, закончите тут без меня? — колени противно подгибаются, от перенапряжения перед глазами плавают лазоревые круги.

— Да, Анна Дмитриевна.

На несколько секунд все оторвались от растерзанного тела на столе и проводили меня взглядами, в которых сквозило восхищение. Я стягиваю перчатки и бросаю их в мусорку, меня немного мутит от усталости.

На заплетающихся ногах я добрела до первого попавшегося стула. Интересно, а как чувствовал себя хирург почти два тысячелетия назад впервые во всем мире державший в руках живое сердце и заставивший его биться? Я падаю на стул у входа в приемную. Так же, или… глаза закрываются, и я проваливаюсь в черную дыру.

— Ах, Аня, проснись! — кто-то настойчиво трясет меня за плечо.

Я открываю глаза и медленно выныриваю из одуряющего тяжелого сна, который не прогоняет усталость, а лишь усиливает ее.

— В чем дело? — бормочу я, усилием стряхивая с себя дрему, готовая бежать куда потребуется.

— В отделении все хорошо, — быстро успокаивает меня Люба, — вот только тебя постоянно требует какой-то здоровенный мужик. Он всех уже порядком достал, никак не может понять, что ты задремала.

— С мужиком я потом разберусь. Как больной?

— Который? — притворно хмурит Любаша красивый лобик.

— Последний.

— Его Рори зовут, — сообщила мне Люба, словно выдала военную тайну, — он в себя пришел, здорово, правда?

— Да, здорово, — согласилась я, снимая ноги с заботливо подставленного кем-то табурета. — Это ж, сколько я спала?

— Около двух часов, — довольно сообщила мне Люба, с улыбкой глядя на мое ошарашенное лицо.

— Зак приходил?

— Нет, — тут же нахмурилась Люба, — у меня такое ощущение, что мальчишку давно уже никто серьезно не воспитывал, а ему явно не достает хорошей трепки.

— Оставьте вы парнишку в покое, — поморщилась я, — вон Керк, как меня встретит, так постоянно предлагает услуги по воспитанию Зака.

— Значит, есть за что, — спокойно рассудила Люба.

— Да не за что, — уверенно проговорила я, подходя к кофеварке и наливая кофе в две чашки, — он же еще совсем ребенок, а взрослым вечно что-нибудь да не нравится, это во-первых. А во-вторых, шахтерские детки тоже далеко не подарки, так что лучше пусть за своими приглядывает. Ладно, пойду, посмотрю, как там наш пациент, все остальное потом.

Я поставила чашку с недопитым кофе на стол и заковыляла в реанимацию, на ногах, словно набитых ватой. Странно, подумала я, проходя меж ровных рядов коек и просматривая 'карточки-состояния', развешанные на спинках, я назвала Рори последним пациентом. Дело в том, что, допустим, у пилотов не принято говорить 'последний вылет', они с незапамятных времен говорят 'крайний', это вроде, как и не приговор, значит, будет еще один… Я назвала Рори последним. И сейчас очень хочу, что бы он оказался действительно последним, кого искалечила и чуть не убила эта планета с ее ледниками, обвалами, не прекращающимся снегом и полезными ископаемыми. За этой чертовой рудой и лезут такие мальчишки, как Рори, не имея должной экипировки и навыков.