Чтение онлайн

– А зачем, ты полагаешь, Грегорио задумал все это?
– спросил его Годскалк.

– Потому что он не знает Николаса. Конечно, он пытается помочь. Ты вот тоже думал, что сможешь помочь, когда пытался удержать Николаса, чтобы тот не вздумал играть в Господа Бога, устраивая будущее Катерины. И ты видел, что произошло? Он решил сыграть в Господа Бога с самим Богом.

– Не преувеличивай, - велел священник.

– В течение нескольких недель у него была вся власть выбора. Будущее последнего императора Востока… Он был вынужден оценить достоинства одной из величайших мировых цивилизаций, смеси римских, восточных и греческих традиций, которые не существуют нигде больше. Мир Византии, сохранявший римское наследие и классическую культуру на протяжении веков и сузившийся до размеров крохотной нелепой империи с ее красотами, банными мальчиками и философами… И против всего этого - туркменская орда. А против них обоих - Оттоманская империя, враг всего, во что верит христианская церковь…

– Тоби, - начал Годскалк.

– Ты можешь что-то ответить на это?

Лекарь повернулся к Грегорио.

– Знаешь, что самое смешное? Николас уже в курсе. Нам сообщили об этом в Модоне. Залежи квасцов в Тольфе наконец были обнаружены, и прибыль от них пойдет на крестовый поход, чтобы освободить Восток от турков. Заставляет задуматься, не правда ли? Мы с Николасом обнаружили это месторождение много месяцев назад. Если бы мы отправились с этой вестью к папе, вместо того чтобы принимать деньги Венеции за молчание, вероятно, Трапезунд бы уцелел. Людовико да Болонья с остальными посланцами вернулся бы обратно с золотом, кораблями и солдатами, и христианский мир был бы спасен.

– Мы это обсуждали, - возразил Юлиус.
– В ту пору открыть правду было невозможно. Никто в Европе не стал бы нас слушать. Они были слишком заняты, сражаясь друг с другом. Впрочем, междоусобицы продолжаются по-прежнему. Николасу это известно. Боже правый, ты говоришь так, словно он какой-то евангельский апостол, а не простой подмастерье из красильни. Он лишь сделал то же самое, что все торговцы делают каждый день: внимательно обдумал все возможности, выбрал ту, которая показалась самой выгодной, и сделал все необходимые шаги, чтобы добиться цели.

– А Катерина?

– Ну… - сердито начал Юлиус.

Годскалк покачал головой.

– Нет, Тоби прав. По крайней мере, в этом отношении Николас действовал не как торговец. Он знал, какая ответственность лежит на нем, и в одиночку нес это бремя столько, сколько мог. После чего у него хватило здравого смысла и отваги обратиться ко мне. Если его следует винить в происшедшем, то я виноват не меньше. Вот почему я утверждаю, что он не станет вторым Пагано Дориа и не пойдет легким путем. Хотя Тоби предупреждает нас не зря. Если Николас войдет в эту новую компанию, то ожидайте неприятностей. Он не станет принимать ее всерьез. Компания не станет главным делом в его жизни, на радость прочим вкладчикам: у него слишком много других дел.

– Тем более, что он теперь свободен, - добавил Грегорио.

Никто не сказал ни слова. Наконец Юлиус произнес:

– Ну и пусть. Он умеет радоваться жизни. Я лично не собираюсь толстеть за письменным столом, с учетными книгами. Предлагаю топить его в канале, пока он не согласится. Который час? Он должен скоро вернуться.

– Навряд ли, - покачал головой Годскалк.

Встреча в Коллегии продлилась целый час и прошла именно так, как и ожидал Николас. Он предвидел, что его попросят остаться в Венеции, но кроме того, ему предложили в дар великолепный особняк на Большом Канале, чуть ниже моста Риальто, рядом с палаццо Бембо. Семейства Бембо и Корнер, которым прежде принадлежал дом, разумеется, были в родстве между собой, а также с супругом Виоланты Наксосской.

Перед уходом Синьория снабдила его почетным эскортом, не слишком большим, ибо в Серениссиме преступников оставалось совсем немного, да и те слишком страшились правосудия. Стражники вели его по улицам, которых Николас не узнавал, и он был рад немного пройтись в тишине и как следует поразмыслить над всем происшедшим. Мариана скончалась, не дождавшись мужа, и всех его даров, и того будущего, которое он надеялся ей преподнести. Мир опустел; и Николас остался в нем один.

Ночью Венеция казалась совсем непохожей на Брюгге, и это было приятно. В мыслях фламандец перебирал воспоминания о Мариане и думал об оставленном ею письме, которое пока так и не смог заставить себя прочесть. Над головой прохожих фонари высвечивали чужие комнаты с резными раскрашенными потолочными балками и картинами и гобеленами на стенах. Освещенные окна создавали в ночи особый узор: окна готические, окна в обрамлении колонн, окна, забранные решетками. На ступенях и на причалах лежали густые тени. Отблески света играли на мозаиках, которые чуть заметно мерцали во тьме. Чайка пролетела в луче света, словно огромная ночная бабочка, и устремилась к плещущей воде канала, по которому одна за другой проплывали лодки.

Канал… Когда вместе с девочками Николас вышел из дома Саймона, то внезапно вспомнил о шкатулке, которую брал с собой. Она оказалась на месте. Сперва он хотел отдать ее Тильде, - но передумал, ведь он потратил столько времени, подбирая нужный оттенок.

Вот почему бывший подмастерье тронул за руку Катерину и передал шкатулку ей. На мосту она открыла крышку, глядя на ожерелье из золота и ляпис-лазури, точно того же цвета, что ее глаза. Лицо девочки внезапно сморщилось, и она попыталась швырнуть украшение в канал, но затем передумала, опустила руку и двинулась дальше, по-прежнему крепко сжимая ларец. Скорее всего, она была права. Но если так, - то лучше бы она выбросила его.

Почетный эскорт привел Николаса вовсе не в тот дом, где ждали его друзья, но он вовремя успел заметить герб над входными дверями и потому не стал возражать. На прощанье он вознаградил своих провожатых серебром, и они поблагодарили фламандца. После чего Николас остался один, у входа в особняк семьи Цено. Дверь распахнулась.

– Кто из них сказал вам?
– поинтересовался он.

– Священник, - послышался ответ.
– По его словам, сегодня тебе необходимо оказаться рядом с кем-то, кого ты презираешь. Моего мужа здесь нет. Но завтра я сообщу ему, что ты заходил. Пьетро может расплакаться, но няня успокоит его.

– Пьетро?
– переспросил фламандец. Дверь за ним закрылась.

– Мой сын, - ответила Виоланта Наксосская.
– Ему три года. Пойдем. Если хочешь, можешь раздеваться на ходу. На мне сейчас только ночная сорочка.

– Тогда хорошо, что вы не открыли дверь кому-то чужому…

Впереди простирался бесконечно длинный коридор. Николас небрежно бросил на пол шляпу и принялся расстегивать пояс.

Оглянувшись, она улыбнулась, а затем двинулась дальше.

– Слуги меня предупредили.

– Камилла-воительница, - проронил Николас, снимая сперва один сапог, а затем другой.

– Что ты имеешь в виду?

– Амазонки. Вы ведь амазонка, верно? Жаль, что вы не видели, как Джон Легрант обустроил все на острове в Керасусе, где прежде жили гарпии, те самые птицы, что убивали своими перьями. Перья и изумруды… Турки и близко боялись к нему подойти… - Он говорил на чистейшем тосканском наречии, как всегда, когда хотел, чтобы его услышали.

– Знаю.

– Ну, разумеется…

Николас стянул дублет через голову и бросил его на пол у входа в спальню, а затем, переступив порог, принялся расстегивать пурпуэн. Внезапно пальцы перестали ему повиноваться.

– Позволь мне, - попросила Виоланта, обернувшись, но так и не сделала ни шагу навстречу.

Священник ее предупреждал, - но все же сил ей едва хватило, чтобы это выдержать. Наслаждение совершенно особого рода…

Виоланта сохранила его в памяти.

К утру гость наконец забылся сном на широкой постели, лицом к окну, и как можно дальше от женщины. Она же так и не сомкнула глаз, глядя на Николаса и размышляя о чем-то своем.