Чтение онлайн

Алена думала об этом без конца, писала Глебу, но говорила только с Олегом, Глашей и Зиной. Сомнения вызывали Сычев, Якушев, Орвид, а больше всего Маринка, пытавшаяся прибрать к рукам Михаила. Джек после Верхней Поляны вел себя безукоризненно, о нем никто даже речи не заводил. Алену (она-то знала больше других!) беспокоили ощущение неполной искренности Джека и мысль, что для него этот театр — только отправная площадка перед каким-то запланированным взлетом.

Однако самым тревожным казались Алене ее беспрерывные и нелепые ссоры с Огневым, начавшиеся в Дееве.

А уж вчерашняя Сашкина выходка — просто ни в какие ворота… Даже вспоминать неприятно.

За спиной Алены кто-то шумно вздохнул. Оглянулась — Женька. Такой талантливый, а умишко детский. «Как сблизила эта поездка: узнали друг друга, привыкли, приспособились к характерам, сгладили свои острые углы», — думала Алена, нарочно отгоняя мысли об Огневе и с нежностью глядя на Женьку. Удивительно: как все изменились за два институтских года, а он — решительно ни в чем. Через день усиленно скоблит бритвой свой подбородок, на нем обнаружился какой-то пух. А в общем Женька славный, добрый мальчишка, отличный товарищ — на такого можно положиться. Утром сядет на постели, гладкий, розовый, как младенчик, и начинает: «Братцы, я какую яичницу с помидорами ел!», или: «Предатели! Без меня уехали. Всю ночь вас догонял на попутных машинах». — «Ну и догнал?» — спросит кто-нибудь. «Не успел, проснулся». Поэма его и с места не двинулась, зато лирических стихов — с гор потоки: в каждом совхозе, колхозе какая-нибудь девонька воспаляет его воображение.

Пожалуй, больше всех переменилась Зина. Ее койка рядом с Алениной, и Алене любопытно за ней наблюдать. Внешне она не изменилась: такая же хорошенькая, изящная, с маленькими тонкими жеребячьими ножками. Но поступала в институт препротивная кривляка, плакса, а уж как наигрывала, «хлопотала лицом», придумывала какие-то нелепые этюды. Просто удивительно, куда это все ушло! Воля у нее сильная. Она зверски трудолюбива, не обидчива, и, конечно, есть в ней золотое качество, то самое «чувство коллектива», которое она так ценит в других. Ведь даже не заикнулась о роли в водевиле в те трудные дни. Хорошо, что теперь удалось ее ввести. Играет лучше Маринки, та ведь по-настоящему ничего не умеет, только задается, «мужняя жена!». С тех пор как Маринку стало поташнивать, Зине выпадает все больше спектаклей. Сейчас она нервничает — Валерий давно не пишет. Вот парень — и умный и начитанный, но какой-то ненадежный, вроде как вещь — кто возьмет, тот и хозяин. Зинка его нянчит самоотверженно и может сделать из него человека, если не подцепит его какая-нибудь агрессивная кралечка. Только не любит он Зину. А без нее разве он смог бы так работать? За эту поездку Зинка очень изменилась: одевается просто, не страдает без маникюра, научилась стирать. Правда, вирус мещанства в ней еще сидит: любит посплетничать, иногда нестерпимо ханжит.

Рядом с Зининой — Женина койка, а последняя по этой стенке — Олега. После Лили он ближе всех Алене. Они почти одинаково чувствуют, и ни с кем Алена не может быть так откровенна, как с ним. Он ей как брат, все в нем понятно, даже дурацкая вспыльчивость, похожая на ее собственную. Из-за этого они иногда здорово ругаются, но ненадолго. Олег стал сдержаннее, особенно за поездку, повзрослел, а лицо по-прежнему девичье, только загорел немыслимо и стал похож на негатив: волосы белые, а лицо черное. Девчонки им весьма интересуются — никто из мальчиков не получает после выступления столько записочек, ни за кем так не ухаживают в гостиницах, столовых, магазинах, но он стойко выдерживает даже самые решительные атаки. Из хорошей он семьи, вот и вышел таким чутким, чистым и всегда готовым всем и во всем помогать. Читает много, любит литературу. Но откуда у Олега такая неприязнь к теоретическим дисциплинам? Петь, танцевать, репетировать — хоть ночью разбуди, а заниматься «изо» или зарубежным театром его умеет заставить только Глафира с ее мертвой хваткой.

Как всегда, Глафира свернулась комочком и спит напротив Алены. Бессменная староста курса, бессменный председатель «колхоза». Теперь ее чаще зовут «маманя». В поездке она проявила необычайную заботливость, предусмотрительность и дипломатический такт, то есть умение сразу поладить с незнакомыми людьми. Если кто-нибудь из своих прихворнет, она принимается врачевать со страшной силой и непобедимым деспотизмом: хочешь не хочешь — поправишься. Однако вообще-то деспотизма поубавилось, Глашуха стала мягче, терпимее — одним словом, «маманя». Но до чего же все-таки любит пококетничать! Даже голос делается какой-то голубиный…

Возле нее спит Маринка, дальше — Мишка, а на последней койке — Огнев.

Нет только Джека, к нему приехала мать, и он ушел с ней к каким-то ее знакомым. После ссоры в Верхней Поляне Джек разговаривает с Аленой только по делу. Роль Ахова осталась за ним.

От общих суточных Огнев отказался: после смерти матери он продал дом в деревне, и у него теперь много денег.

Вот человек! Как был всегда непонятен ей, так и остался. Играть с ним — просто счастье, будто плывешь плечом к плечу с отличным пловцом: куда хочешь, как хочешь, хоть в океан, хоть в бурю — ничего не страшно. Только теперь она поняла, до чего все-таки трудно было играть с Михаилом. Недаром Лиля жаловалась на скуку после отъезда Огнева. Конечно, он талантливый, но характер! Ведь тогда, в Дееве, Алена беспощадно наступила на горло своему самолюбию: на собрании бригады признала свой поступок легкомысленным, нетоварищеским, извинилась перед Огневым. Он сказал кисло:

— Дело-то не во мне.

Перед той первой, одиннадцатичасовой «половинкой» она волновалась чуть ли не больше, чем перед первым своим выступлением. Играли под навесом полевой столовой. Зрительный зал ничто не ограничивало. Привычно пахло полем и бензином. Солнце жарило вовсю, но Алена дрожала, как в ознобе. Перед началом подошла к Огневу:

— Ни пуха тебе, ни пера.

Он, не глядя, рассеянно ответил традиционным: «К черту!» — и пошел на выход.

Начали отрывок хорошо, и первая сцена Гали, с Алешей, по мнению Зины и Олега, прошла на «пять с минусом». И Алена чувствовала, что играть ей легче, чем с Мишей.

Что произошло со второй, любимой Алениной сценой, никто не понимал. Будто уже и не волновались особенно и все делали правильно, а короткий горячий диалог показался тягучим, и зритель слушал хуже обычного.

Зина вяло утешала:

— Ерунда, ничего страшного. Первый же раз. Ну, всякое бывает! Может быть, не тот темпоритм?

Олег выложил с обычной прямотой:

— «Вечер воспоминаний». На тридцатом году супружеской жизни разговорились о «чувствах» — тоска!

Алена, растерянная, расстроенная, переодевалась за радиатором. Огнев, сидя к ней спиной, молча, будто бы спокойно, разгримировывался. Но вот он взглянул в зеркало, и в глазах его Алена подсмотрела настоящее отчаяние. На ходу застегивая юбку, пробралась к нему. И вдруг, вместо того чтобы подбодрить, как хотелось, сказала почти грубо:

— Ты-то чего киснешь? Первый раз играешь, и уже тебе надо без сучка? Гений! Это вот мне… — И, вконец расстроившись, поскорее ушла за радиатор.

На второе выступление ехали в «газике». Олег усадил Алену и Огнева и втиснулся между ними.

— Разберемся, братишечки, хладнокровно в этой запутанной ситуации…

— Перенервничали, — резко перебил его Саша, — первую сцену вытянули и почили на лаврах: все, мол, должно получиться, — закончил он упрямо.

Алена удивилась его уверенности. Однако Саша оказался прав: во втором выступлении первая сцена прошла неплохо, зато вторая сильно поднялась. Алена не удержалась и сказала Олегу:

— Черту была нужна репетиция! Если бы не дурацкий скандал, и первый раз не завалили бы.

Уже на четвертом спектакле с Огневым появилось это чудесное ощущение крепкой связи и от этого — свободы, силы — все могу, ничего не боюсь. Но Алена уже хорошо знала, что свободой этой надо пользоваться осторожно. Конечно, играли «В добрый час!» иногда лучше, иногда хуже, но всегда последнюю сцену смотрели из-за кулис товарищи. А это много значило: не станут же люди по своей воле двадцатый раз смотреть то, что плохо.

Сама Алена влюблялась в роль все сильнее. И когда Миша, по обыкновению читая вслух письмо Анны Григорьевны, прочел: «В добрый час!» будем ставить. Пьеса хорошая, — чем больше читаю, тем больше вижу интересного, — одним словом: «влюбилась», — Алена несколько дней ходила праздничная: над образом Галины, много открывшим, принесшим столько волнений и успеха, очень хотелось работать.

Огнев сразу и накрепко вошел в репертуар и в жизнь бригады. И хотя официально он не числился в ее составе и бригадиром по-прежнему оставался Миша, — во всем чувствовалась огневская рука. Теперь в «половинках» на полевых станах Огнев иногда читал отрывок из «Тихого Дона», стихи Маяковского, Есенина, Багрицкого, Твардовского. Его отлично слушали, всегда кричали: «Еще!» Однажды, когда он прочел «Секрет молодости», из зала раздался голос пожилого полевода: «Вот то-то! Молодежь — почетное звание, а не год рождения! Кое-кому заработать бы надо это звание!» Аудитория хлопала, послышались возгласы: «Правильно, дядя Игнат!» Очевидно, знали, о ком речь.