Чтение онлайн

Увенчав голову ослика пышным венком из белых лилий и анемонов, Альбия потрепала его по холке и медленно выпрямилась. Облачённая в длинную белоснежную тунику, юная и свежая, девушка и сама напоминала только что распустившуюся лилию. И хотя одеяние её было таким же, как у окружавших её подруг, нельзя было не заметить её несравненную, полную очарования красоту.

Нарядив осликов, весталки медленно поднялись по ступеням и вошли в храм. На дверь тут же опустилась плотная занавесь, закрыв дневной свет и как бы отгородив служительниц Весты от всего мира. Теперь стены храма освещал лишь священный огонь, у которого в ожидании жриц стояла старшая весталка, носившая титул Великой девы.

Гордившаяся своим призванием Пинария вот уже десять лет исполняла обязанности верховной жрицы культа Весты и пользовалась не только безграничным доверием Великого понтифика, но и уважением народа. Юные весталки боялись её и вместе с тем благоговеяли перед нею. Невозможно было скрыть что-либо от её острого, горевшего каким-то внутренним огнём взгляда и совсем немыслимо было бросить даже самый незначительный упрёк в старое злое лицо.

Весталки – те, что уже служили, и те, которых только обучали, – стояли вдоль стены святилища и молча смотрели на Великую деву.

Пинария была очень высокого роста и из-за худобы казалась ещё выше. Вместе с тем она была так широка в кости, что её плечи производили бы впечатление силы, если бы не заметная сутулость и не два острых бугра лопаток, от которых поднималась на спине её широкая туника. Лицо старшей весталки казалось на первый взгляд некрасивым и даже отталкивающим, но стоило приглядеться к нему, и оно возбуждало любопытство. Это было худощавое лицо с морщинистым лбом, впалыми щеками и острыми скулами, с выражением горечи и злости в линиях тонкого носа, в сжатых губах и горящих глазах.

Какое-то время в храме царил ничем не нарушаемый покой; блики огня у алтаря богини плясали на лицах жриц и отражались в их глазах.

Наконец Пинария вскинула руку и, обращаясь к весталкам, молвила:

– О целомудренные девы, вознёсшие чистые сердца свои к богине! Сегодня у нас большой праздник, хотя для шестерых наших младших сестёр величайшее событие в их жизни ещё не наступило. Всего лишь год отделяет их от того дня, когда они начнут самостоятельно исполнять свою священную обязанность – им будет доверен огонь Весты.

На мгновение Великая дева умолкла, и в наступившей тишине было слышно взволнованное дыхание весталок.

– Вот он – неугасимый священный огонь, – снова заговорила Пинария, переводя взор на яркое пламя, – он – начало всего сущего. Ничто в природе не обладает большей способностью к движению, чем огонь. Частицы материи, если они лишены теплоты, лежат без движения и ждут силы огня, как бы своей души. Как только огонь коснётся их, они получают возможность жить. Как видите, не напрасно мудрый царь Нума сделал огонь предметом культа как символ вечной силы, управляющей вселенной.

Старшая весталка обратила взгляд на замерших в трепетном молчании жриц.

– Я призываю вас, сёстры, вникнуть в смысл моих слов. Только сумев постичь умом и сердцем великую тайну, каждая из вас ощутит истинное, ни с чем другим не сравнимое счастье. Счастье, которое заключено в безмерной преданности богине, вездесущей и всеведущей хранительнице очага Весте!

В словах Великой девы прозвучало такое искреннее убеждение, такое неподдельное ликование, что Альбии показалось, будто непременно должно что-то произойти, что наступает мгновение чуда. Она ждала, что счастье вот-вот придёт к ней и блаженным торжеством наполнит её жаждущее ищущее сердце. Она даже зажмурилась и на мгновение задержала дыхание. Когда же она снова открыла глаза, то увидела те же бледные лица своих подруг и тот же полыхающий огонь. И Альбия поверила, что священный огонь – такое же живое существо, наделённое сердцем и разумом, как она сама, как все те, что стояли сейчас вокруг него. Несомненно, он всё видит и всё понимает! И в этом ярком горении, в этой нескончаемой игре огненных языков и в их безумной пляске чудилась Альбии злая насмешка. Ошеломлённая этим открытием, Альбия сначала испугалась, а потом впала в глубокую задумчивость.

« Зачем я здесь? Для чего мне всё это? Годы служения в храме похожи один на другой, наступивший день в точности напоминает прошедший. Однообразие есть скука, скука есть медленное угасание, угасание есть смерть... Тогда для чего же всё это? В чём смысл? Никакого просвета, никакой цели... только он – этот огонь, несущий свет и вместе с тем пожирающий жизнь. Служительницы Весты десятилетиями бдят у её священного огня и медленно угасают, ничего не получив взамен, ни одной живительной искорки!» – размышляла Альбия, и лицо её становилось мрачнее.

Она взглянула на Пинарию и впервые увидела, как жалко её тело, похожее на высушенное солнцем дерево, какое бедное у неё лицо, помятое безжалостной рукой судьбы, и какой безысходной тоской полны её, кажущиеся на первый взгляд злыми, глаза. Сорок лет из прожитых сорока шести прожила она в стенах этого храма и каждый день подходила к священному огню. Но он не вдохнул в неё жизнь, а незаметно, по капле иссушил её. Она постигла великую тайну древнего учения, но была ли она счастлива?

Альбии приходилось встречать счастливых людей. Их лица словно светились изнутри, а глаза сияли каким-то особенным блеском; они смеялись, и их безмерная радость передавалась другим.

Но непохоже, чтобы Пинария испытывала те же чувства, что оживляли и приводили в восторг тех других, счастливых... Улыбалась она редко и скупо, и от всего её облика исходила печаль, прикрытая холодной сдержанностью и чрезмерной строгостью.

– Альбия, Летория, Элия, Минуция, Тарпея и Вергиния, вам, как непосвящённым жрицам, я разрешаю уйти. Остальные же весталки останутся для проведения священного обряда, – вежливо проговорила Пинария, но в голосе её звучали властные нотки.

После её слов служительницы Весты разделились на две группы: большая из них отошла в сторону, за колонны, между которыми в чашах курились благовония; другая – из шести самых молоденьких девушек – покинула храм.

В глубоком унынии Альбия блуждала по своему дому, а Басса краем глаза, с тревогой наблюдала за ней, пытаясь понять, что явилось причиной столь необычного поведения девушки. Наконец, когда Альбия со вздохом опустилась на скамью в перистиле, кормилица, устремив на неё взгляд, в котором читались беспокойство и смущение, робко спросила:

– Что с тобой случилось, милая? Уж не заболела ли ты?

Альбия вздрогнула, будто только сейчас заметила присутствие старой служанки.

– В последнее время ты только грустишь да думаешь о чём-то, и я давно не видела твоей чудесной улыбки, – прибавила Басса, сокрушённо качая седой головой.

Альбия подняла голову. Что-то нежное промелькнуло в её печальных светлых глазах, хотя она и нахмурила брови.

– Ах, Басса, ты всё замечаешь, всё понимаешь! Но вот я... – девушка запнулась, смутившись, и потом продолжила: – с некоторых пор я вовсе не понимаю ни того, что чувствую, ни того, о чём думаю... Что-то случилось со мной, смятение охватило мою душу и возрастает с каждым днём всё больше. И, знаешь, у меня нет желания противиться ему...

Альбия вдруг умолкла и отвернулась. Но Басса успела заметить, что, хотя лицо девушки было серьёзно, глаза её светились тихой радостью.