Ветер снимает шляпу
Шрифт:
– Нужно класть на одну горсть больше, – заметил тогда мальчишка. – А то так и с голоду помереть можно. Правда, Джек?
Пёс на всякий случай кивнул. Но когда Вард вдруг притащил ему другую миску, доверху наполненную супом из телячьих потрохов, Джек не удержался от уморительного щенячьего визга.
Годфри был старше Варда лет на десять. Он выглядел спокойнее, рассудительнее. И если его что-то и волновало, об этом никто ничего не знал. Годфри частенько ругал младшего брата за «громкий голос» и «чрезмерное любопытство», за то, что Вард, бывало, дрался с другими мальчишками или убегал с церковной службы, чтобы просидеть полдня на берегу реки и нарисовать какую-нибудь малознакомую рыбёшку.
– Ты должен больше молиться, – говорил Годфри, – и читать правильные книги. Я подарю тебе свою Библию. На Рождество. Хочешь?
– Я прочёл её от корки до корки, – признался Вард. – Но мало что понял. Подари-ка мне лучше подзорную трубу! Кеплеровскую [6] или что поновее! Я хочу получше разглядеть, как улыбаются птицы, когда улетают в тёплые страны…
– Как улыбаются птицы? – переспросил Годфри, – Ох, Вард… Улыбка, как и смех, не говорит о высоком уме. Погляди лучше на ворон. Вон, собрались у молодого ильма! Статные и строгие. Они никуда не улетают. Им и здесь хорошо…
6
Телескоп Иоганна Кеплера отличался от обычного сверхновой собирающей линзой в окуляре, что позволяло увеличить его поле зрения.
– Этих-то ты кормишь! – воскликнул Вард. – А кто накормит белых лебедей?
– Ох, Вард! Ты не должен забивать свою голову такими мыслями… – отмахнулся от брата Годфри и пошёл прочь.
– Про подзорную трубу не забудь! А то я попрошу её у Санты! – крикнул Вард, весело присвистнул и давай вместе с Джеком гонять ворон…
На Рождество Вард и правда получил блестящую подзорную трубу с боками цвета кофе с молоком. На красной праздничной ленте было написано курсивом: «Варду Олдмену от Санты. Смотри и увидишь».
А вот Годфри в то Рождество обзавёлся новой полкой для книг и тёплыми вязаными носками.
Так и жили братья – по-разному. Вард часто подшучивал над Годфри, а тот бранил Варда, но всерьёз Олдмены никогда не ссорились. Порой Годфри помогал младшему с уроками. А Вард иллюстрировал «скучные» книги брата. Ему казалось, что внутри слишком много безликих букв и многоточий. Картинки бы исправили это недоразумение.
Когда Вард вырос в большого художника-скульптора, о нём заговорил весь город. Годфри к тому времени стал священником, обзавёлся библиотекой и первыми морщинами мудрости. Родители гордились обоими братьями.
Но тут за отцом и матерью Олдменами пришла тихая старость. Она наведывалась и раньше, только её не пускали на порог. Однако… вот кукушка на часах пропела полночь, и старость сама распахнула дверь в сонный дом.
Перед смертью старики завещали сыновьям дом за разросшимся ильмом, три мешка серебра, привезённого старшим Олдменом из дальних стран, и семейный портрет, где Вард почему-то стоял на цыпочках.
Портрет тот повесили в мастерской Варда. Она располагалась в укромном месте – в подвале родительского дома. И художник мог днями, ночами, неделями не покидать её. Там он фантазировал! Частенько сдабривая свои фантазии каким-нибудь крепким зельем, вроде орехового эля и виски. Да, был у Варда, так сказать, грешок. И ни Годфри, ни кто другой не мог объяснить художнику, что подвальное пьянство – дело неблагородное. Выходить-то на свет всё равно придётся…
Но Вард уже не был тем ростком белоснежного клевера. Он не тянулся к солнцу.
После смерти отца и матушки Вард горевал. И укрывшись от чужих глаз в своём подземелье, пил. Хотя выглядел при этом трезвее трезвого. И продолжал работать. Такая жизнь – во славе, но в питие – вполне нравилась Олдмену-младшему. А он, в свою очередь, очень нравился хорошеньким девушкам, богатым старушкам, дворовым собакам… и даже самому королю, для которого однажды вылепил изящную скульптуру какой-то римской танцовщицы.
Ну а что же Годфри?.. Годфри мечтал построить на месте их старого дома церковь. В память о родителях. Украсить её голосистыми колоколами из серебра и служить ей до скончания своих дней.
Однажды вечером Годфри застал Варда трезвым. И робко попросил о помощи.
– Знаю, ты очень занят, но… Я бы хотел построить церковь.
– Для тебя, брат, я не пожалею времени, – ободряюще ответил Вард.
И с присущим ему любопытством принялся за работу.
Он даже отложил ежегодную осеннюю выставку. Извинился перед престарелыми сёстрами-близняшками Реббитс, которым пообещал портреты с десятком отличий. И попросил миссис Редхер Рыжие кудри больше не беспокоить его своими любовными стихами. Художник чувствовал: его ждёт работа над чем-то поистине монументальным.
И ничто на свете не должно было ему помешать.
Так Вард занялся чертежами. За сутки выдумал план новой церкви и скрупулёзно зарисовал все детали – от сюжетных витражей до мозаичных елейников.
Годфри был поражен! И молил брата продолжать.
Дальше Вард вылепил из китайской глины скульптуры ликующих ангелов. И собственноручно написал несколько икон.
А затем… Вард устал! И вновь вспомнил о своём ореховом эле. Тот поджидал его в потайном шкафу мастерской.
И вот работа остановилась, заглохла, словно гоночная машина на пустыре. А буксира и в километре не сыскать. Годфри страдал. Он снова бранил брата. Стыдил, призывал одуматься. Но Вард уверял, что ему крайне необходим лёгкий отпуск в компании понимающего друга. Так художник отзывался об эле.
Вот только элю было глубоко наплевать на планы Варда, и он решил растянуть их встречу, как и строительство церкви, на десяток хмельных сезонов…
Вард и Годфри не разговаривали. Город наполнился слухами о проклятом местечке за ильмом. Говорили, что там, на кирпичах отца Годфри, время остановилось. Сам же Годфри твёрдо решил отказаться от услуг брата и бросился на поиски нового творца своей церкви.
Но вдруг, как по будильнику, Вард очнулся. И пообещал больше никогда не пить спиртного. Случилось это после его персональной выставки, в честь его же дня рождения.
Взглянуть на лучшие работы Олдмена-младшего съехались гости и с севера, и с юга Англии. От особ королевских кровей до студентов и школяров. Но не блеск разномастных гостей в тот вечер смутил художника, не помпезные речи. Не из-за них он чуть было не выронил свой винный бокал и не обрызгал белое платье миссис Бланшет.
Всё из-за неё! Из-за Грейси Льюис, хрупкой студентки, стриженной под мальчишку, с большими глазами цвета утреннего янтаря. Он увидел её случайно – когда вдруг, затосковав, решил рассмотреть поближе захмелевших гостей. В такие мгновения многие из них становились самими собой. А Варду нравилось срывать с людей маски.
И вот он достал свою верную подзорную трубу, с которой так сдружился с детства. И пробежавшись глазами по репортерам, жующим втихаря эклеры, глупышкам-кокеткам и критикам, что ждали подходящего момента, дабы высказать Варду своё почтение, увидел её улыбку.
Грейси пришла на выставку со своей старшей подругой, замужней чудачкой Анжелиной Лайтрейн. Заметив Варда с подзорной трубой, Грейси ему подмигнула. И без тени смущения крикнула:
– Ищете жертву искусства? А знаете, мистер Олдмен, я тоже рисую! Не хотите взглянуть?