Чтение онлайн

Желать любви — страшно. Когда я была ребёнком, я хотела, чтобы меня любили больше всего на свете, но этого так и не случилось. Я любила свою мать — она была моим целым миром, но в ответ получала лишь её презрение. В её глазах я была якорем, который тянет ко дну. Со временем я вырастила в себе твёрдую оболочку. Решила, что не стану ни любить, ни искать любви — ведь любовь приносит лишь боль и отвержение.

Нет, гораздо лучше быть самодостаточной. Полагаться только на себя и не искать утешения или одобрения где-то ещё. Этот способ работал долгое время. Мне удавалось держаться обособленно и не подпускать к себе ту боль, которую когда-то причинила мне мать.

Пока не появился он.

Пока он не посмотрел на меня — и не пробудил ту жажду, которую я не знала, как заглушить.

Мэгги

На следующее утро мой будильник зазвенел в шесть тридцать. Я быстро выключила противный писк и, прихватив вещи, пошла в душ. К восьми уже стояла на автобусной остановке, закутанная в пальто, шапку и шерстяной шарф. Утро выдалось холодным, но ясным, с лёгким ветром. На остановке было ещё несколько человек, но его не было — и сердце чуть сжалось.

После вчерашнего мне не терпелось увидеть его. Найти хоть какой-то знак, что он стоял так близко не случайно, что тот долгий взгляд перед посадкой в автобус был не просто любопытством, а чем-то большим. Что он интересовался мной так же, как я им.

Я разглядывала линии на тротуаре, когда почувствовала перемену в воздухе. В поле зрения появилась стоптанная обувь. Он. Я подняла глаза, но взгляд направила вдаль — туда, откуда должен был приехать автобус. Мне было слишком неловко смотреть прямо на него или хоть как-то показать, что я его заметила. Но я остро ощущала, как его ботинок почти касался моего. Его высокая фигура заслоняла меня от ветра, будто щит.

Внизу живота собрался тугой ком из сдержанной энергии. Автобус прибыл всего через пару минут, но мне показалось — прошла целая вечность.

Я заняла своё привычное место, он — своё. И всё же в воздухе будто повисло дополнительное напряжение. Возможно, я просто всё себе придумала. Мозг превратил его в молчаливого друга — просто потому, что я слишком соскучилась по чьему-то присутствию. Иногда я воображала, о чём бы мы говорили, если бы он когда-нибудь со мной заговорил. Спросил бы имя? Прокомментировал погоду? Или, может быть, поинтересовался, почему я вчера была расстроена?

Часть меня мечтала, чтобы он заговорил, но другая часть боялась. Дружба давалась мне трудно. Наверное, ближе всех ко мне была Шивон — и только потому, что однажды мы засиделись допоздна за разговором. Она рассказала о своём сыне, умершем в младенчестве, а я — о своей матери. Новых друзей я старалась не заводить: рано или поздно им пришлось бы узнать, кто я и через что прошла. И тогда… они бы просто отошли в сторону.

К счастью, Шивон была достаточно зрелой и мудрой, чтобы принять меня со всеми моими шрамами. Но не все такие. Стоит людям узнать, что ты когда-то был бездомным, и в их глазах ты навсегда запятнан. Словно сам виноват в этом.

А он... он просто был рядом. Каждый день. И я могла находить утешение в его близости, зная, что между нами нет необходимости говорить. Это было похоже на идеальную дружбу: мы вращались друг вокруг друга, иногда обменивались взглядами и на короткое время ощущали, что не совсем одиноки. И при этом никогда не приближались настолько, чтобы появилась возможность для отказа.

Поездка на работу прошла спокойно. Мы вышли на своей остановке и, как обычно, разошлись в разные стороны. Мне часто хотелось узнать, где он работает, но рядом было слишком много заведений — рестораны, магазины, отели. Невозможно угадать.

Луч солнца пробился сквозь осенние кроны, листья на которых уже окрасились в коричневый, красный и золотой. Я шла по шуршащей листве и вдыхала прохладный воздух. Сегодня мне предстояло убирать у мистеров Латтрелла и Коула — пожилой пары, жившей неподалёку от миссис Рейнольдс. Дом у них был гораздо меньше, но я любила работать там. Они всегда были вежливы, доброжелательны, и ни разу не дали почувствовать, будто стоят выше меня. Не то что миссис Рейнольдс.

Мистер Латтрелл заработал своё состояние в издательском деле, а мистер Коул был известным художником — его картины продавались за внушительные суммы.

Я достала запасной ключ, спрятанный под одним из множества цветочных горшков у входа, и, открыв дверь, улыбнулась, услышав радостный лай их лабрадора по кличке Нодди. Самая дружелюбная собака из всех, что мне встречались: всегда рад каждому гостю. В других домах, где я убиралась, псы обычно рычали на меня весь день — но не Нодди.

Я всегда мечтала о своей собаке, но в договоре съёма стоял строгий пункт: никаких животных. Шивон с этим полностью соглашалась, говоря, что после многих лет воспитания детей ей хватило забот, и «собачьи младенцы» ей ни к чему. Я пыталась убедить её, что питомец останется у меня в квартире и не побеспокоит её, но она только усмехнулась: мол, как только пёс начнёт скрести в её дверь и смотреть своими грустными глазами, она тут же сдастся.

Она, конечно, была права. Под своей суровой оболочкой женщина была мягкой, как зефир. Любая собака вмиг обвела бы её вокруг лапы.

В доме был только Нодди. Мистер Латтрелл, как обычно, был на работе, а мистер Коул наверняка уже ушёл в свою студию — отдельное помещение в конце сада. Обычно я старалась ему не мешать, хотя иногда мы вместе пили кофе и болтали по утрам. Он всегда говорил со мной, как с соседкой или подругой. Ему было всё равно, что я всего лишь уборщица — он не видел в этом разницы. Мы обсуждали новости, погоду, последние сплетни из мира знаменитостей.

С Нодди на хвосте я прошла в подсобку за чистящими средствами. Обычно начинала с ванных, потом переходила к спальням, а заканчивала кухней и гостиной. Дом, как я уже говорила, был не слишком большим, но, учитывая район, стоил, должно быть, около миллиона евро. Интерьер — в стиле «тёмной академии»: синие, серые и зелёные панели, антикварная мебель и множество книжных полок, которые я протирала каждую неделю.

Нодди довольно быстро потерял ко мне интерес и убежал — скорее всего, в студию мистера Коула, требовать внимания. К полудню обычно приходила девушка по имени Мари, лет двадцати. Она гуляла с ним, а потом возвращала домой, где он мгновенно устраивался на диване и засыпал.

— Мэгги? Ты наверху? — окликнул меня мистер Коул, когда я как раз закончила чистить ванную.

— Да, я здесь, — откликнулась я.

— Перерыв на кофе, дорогая?

— Конечно, сейчас спущусь.

На кухонной стойке меня ждала чашка кофе — тот самый роскошный, с густой пенкой, из кофемашины. Длинные седые волосы мистера Коула были стянуты резинкой в хвост, рубашка в пятнах синей и чёрной краски, как и его пальцы.

— Спасибо, мистер Коул, — сказала я, садясь на высокий табурет. — Как продвигается живопись этим утром?