Чтение онлайн

Отпуск Алексея Артамоновича подходил к концу, пора было и мне возвращаться к родным пенатам. После поездки в Цетинье мы улетели домой с разницей в несколько дней.

К слову сказать, пальму свою я не уберёг. В очередной приезд, к своему ужасу, я увидел абсолютно высохшую крону, уныло висевшую вокруг ствола. От макушки не осталось и следа, и она напоминала тонзуру. «Апотека» оказалась паллиативом, ибо «неприятель» имеет свойство пробираться слишком глубоко в ствол несчастного дерева. И, хотя и удаётся выкурить некоторую часть паразитов, колония их слишком велика.

Я собрал нападавшие ветки, похожие на перья гигантского папоротника, и кучей сложил их на газоне.

Не заставил себя ждать и Алексей Артамонович, полный идей и новых планов.

Вот уже два месяца он трудился над статьёй, целью которой на этот раз было примирить данные лингвистики и этнографии. Как исследователю фольклора, до этнографии ему оставался ровно один шаг, да и того делать не было нужды, потому что фольклор – это и есть этнография. С другой стороны, при исследовании зарождения понятий и изменений их во времени, историческая антропология вынуждена прибегать к помощи фольклора, так что и в этом случае Алексею Артамоновичу требовалось лишь занести ногу, что он и сделал.

– Проблема тут вот в чём, – как всегда охотно пояснил он. – Фактическое пренебрежение исторической стороной вопроса, однобоко филологический характер исследований не прошли даром для индоевропейского языкознания, существенно обесценили его усилия и снизили значение его свидетельств для исторических наук. Это тем более важно, что в использовании данных мифологии и фольклора лингвистами очевидны факты анахронизма. Так что «филологическая» концепция и по сей день производит впечатление довольно безотрадного повторения непроверенных утверждений зачинателей сравнительного языкознания… Одно из двух: либо не всегда верны законы лингвистики, либо не вполне точны наши познания институтов древнего общества. Истина ускользает! Но мы, несмотря на все препоны, обязаны её найти! – Эти слова могли показаться чересчур патетическими и даже несколько комичными, если б не тот спокойный тон беспрекословного повиновения долгу, которым они были произнесены.

Я, со своей стороны, заверил Алексея Артамоновича, что всецело сочувствую его стремлениям и тоже готов искать истину, где бы она ни оказалась.

На этом мы простились и отправились выполнять данные обеты каждый к своему письменному столу.

Он ложился поздно, а вот писать мог исключительно по утрам. Что до меня, то ночь я считаю самым подходящим временем для работы.

Та ночь, которая навсегда осталась в моей памяти неразгаданной загадкой, выдалась необычайно спокойной. Занимаясь своими штудиями, я обратил внимание, что за несколько часов, проведённых мной за столом, внизу не проехало ни одной машины. Единственное, что нарушало моё блаженство, были мысли о пальмовых ветках, кучей сваленных во дворе. Думаю, что причины, по которым в один день от людей бывает не протолкнуться, а иной пуст и спокоен, так и останутся непознанными даже в эпоху андрогинности.

В конце концов навязчивые мысли о ветках побудили меня прогуляться. Стрелки часов подходили к трём…

Я сгрёб ветки в охапку и побрёл к мусорным контейнерам, находившимся в сотне метров от моего пристанища. Наблюдения относительно ночи полностью подтвердились. Стояла мёртвая тишина, вода в заливе дремала, и с противоположного берега не доносился обычный собачий брёх. Фонарь, торчавший ближе к контейнерам, не горел; впрочем, его отчасти заменяла какая-то звезда, отличавшаяся от своих серебристых товарок густым и тёплым золотистым оттенком.

Тут что-то белое мелькнуло впереди, и стало ясно, что на пути у меня человеческая фигура. Сделав ещё несколько шагов, я опознал в ней женщину.

Даже впотьмах обращал на себя внимание её необычный вид. Я пристально вглядывался в её облик, стараясь заглянуть ей в лицо, но она двигалась мне навстречу чрезвычайно ровной поступью и, казалось, вовсе меня не замечала. Когда мы сблизились на такое расстояние, которое уже позволяло что-то заключить, на первый взгляд её можно было принять за сумасшедшую: длинные распущенные волосы, длинное белое одеяние настолько необычного покроя, не скрывавшее, впрочем, босых ног, что я могу лишь приблизительно назвать его ночной рубашкой…

Но тут она обернула ко мне лицо, и вместо одной звезды я узрел сразу две, да таких, каких не сыскать на небе. И под влиянием этого взора меня охватил восторженный покой, если подобное словосочетание уместно по правилам нашего сознания, имеет какой-то смысл и способно сказать хоть что-то кому-либо, кроме меня. От неё пахнуло разом и холодом и жаром – этого ощущения я тоже никак не способен переложить на привычный язык.

Как ни был я ошеломлён, всё же я сбросил ветки на положенное им место и повернул назад неуверенным шагом. Но когда я увидел, что странное существо исчезло в моём проулке, я словно очнулся и почти бегом бросился вслед. Звук моих шагов отдавался у меня в ушах, и в такой час живой человек, будь он действительно живой или, по крайней мере, просто нормален, непременно бы оглянулся, но она этого не сделала.

От проулка, в котором расположен мой дворик, тянется узкий проход, выводящий на тропу, взбегающую по крутому склону. Дальше начинаются стоки для воды, выложенные каменными стенками. Мимо них тропа ведёт в заброшенное горное селение. Там давно уже никто не живёт, все спустились к морю; крыши домов провалились, а стены слоями увиты плющом и хмелем, словно из них и построены. Кое-где ещё плодоносят черешня, айва и седые маслины. Рядом с церковью св. Ильи пятнадцатого века высится более поздняя колокольня. Не могу сказать, кто об этом позаботился, только навершие её с круглым циферблатом часов с наступлением темноты бывает искусно подсвечено, и новичок во Врдоле, прогуливаясь по берегу и не приглядевшись как следует, ошибочно может решить, что именно с этой точки луна начинает обход своей небесной вотчины.

Но это кстати. К проулку я поспел в тот момент, когда её белое одеяние ещё колыхалось вдали, играя изменчивыми складками, и ещё успел увидеть, как она вплыла в упомянутый проход и истаяла в непроницаемой черноте.

Едва дождавшись утра, а там и приличного времени для визита, я отправился в «Врмац». На входе дежурила Зорица, знавшая о нашей дружбе с Алексеем Артамоновичем, и пропустила меня без проблем. В номере профессора я застал сценку, исполненную безмятежности, достойную кисти Фрагонара. Алексей Артамонович, притулившись с краю стола, что-то быстро писал, а Ирина Николаевна сидела на диване и читала книгу, с грациозной непринуждённостью упокоив левую руку на его спинке. До процедур оставалось ещё с полчаса.

Подозреваю, что вид у меня был такой, что супруги воззрились на меня с неподдельной тревогой.

Некоторое время я молча переводил взгляд с одного озабоченного лица на другое, потом наконец выдавил:

– Я видел… Белу Вилу… Сегодня ночью.

– Ну вот! – почти с отчаянием сказала Ирина Николаевна, захлопнула книгу и вышла на балкон.

– Вы уверены? – озадаченно спросил Алексей Артамонович, резко отодвинув свои записи, так что листы, упершись в стопку косо лежавших друг на друге книг, изогнулись углом.

– Как я могу быть уверен, – сказал я, – когда я ни разу её не видел.

– Но отчего вы решили, что это была именно Среча?

– Оттого я так решил, – пояснил я и покосился на распахнутую дверь балкона, решив не упоминать сейчас о волшебном взоре, целиком владевшем мной и по сию минуту, – что она как будто плыла по воздуху. Радовой ведь так и говорил: она идёт не касаясь земли.

Эта подробность качнула чашу весов, и Алексей Артамонович, непроизвольным движением придав стопке книг более правильный вид и опустив задранные подолы своих листов, решительно объявил о своём намерении грядущую ночь провести в надежде на встречу с Белой Вилой.