Чтение онлайн

– Алексей, – сказала Ирина Николаевна с вызовом, – если ты не прекратишь свои дурачества, честное слово, я наконец подарю улыбку Милошу. И даже две.

– Дарить, – с достоинством ответствовал Алексей Артамонович, – священный долг человека.

– Померещилось, – предположила Ирина Николаевна, обращаясь ко мне.

Уж не знаю почему, во мне она предполагала больше здравого смысла…

Для засады мы избрали заросли низкорослого инжира, который растёт здесь, как сорняк, в десятке шагов от мусорных контейнеров. Стараясь хранить молчание, как и положено следопытам, мы наблюдали за дорогой. Ночь эта тоже выдалась не слишком беспокойной: всего-то несколько автомашин проехали в сторону Котора и в обратную к Веригам, а пешеходы и велосипедисты и вовсе не показывались.

Фонарь ещё не починили, но полотно дороги немного просматривалось, потому что полнощёкая луна обливала асфальт прохладным светом.

Мы уже немного продрогли, когда с дороги послышался звук неясного происхождения.

– Чу! – шёпотом воскликнул Алексей Артамонович и придержал меня за рукав, словно предчувствуя, что я готов без оглядки броситься навстречу неизведанному.

Каково же было наше возмущение, когда мы увидели сцену, которую я уже описывал и которую приличия лишний раз не позволяют мне воспроизводить в подробностях. Какая уж тут Бела Вила…

Это оказался тот самый рыжий кот с наглым взглядом ночного владыки, но вот кошечка, ублажавшая его на этот раз, по-моему, была уже другая.

– Далековато нам до андрогинности, – заметил я.

– Проклятье, – пробормотал Алексей Артамонович, исцарапанный дикой ежевикой.

Охваченные досадой, посрамлённые и немного пристыженные, мы покинули засаду и отправились по домам.

Немного возбуждённый этим не совсем разумным приключением, я не сразу отправился спать, а уселся на террасе и разглядывал обрезок лишившейся кроны пальмы. Сначала я хотел оставить ствол, как это делают многие подобные горемыки, но сейчас одолели сомнения.

На самой высокой точке противоположной гряды доживала свой век австрийская фортеция, и солнце, всплывшее из-за Ловчена, коснулось своими первыми лучами именно этого старого укрепления. От неё оранжевые краски рассвета спускались вниз, захватывая всё новые участки изрезанного морщинами склона, будто светило широко зевало и расправляло плечи, как пробудившийся богатырь. В эти минуты я решил, что фаллический символ, даже увитый плющом, под окном мне ни к чему.

Что ж, из Будвы опять прибыл Савва и бензопилой в два приёма смахнул погубленные ветки. Потом мы с Саввой распилили ствол, часть его он увёз со своим атлетически сложённым подручным, а два обрезка длиной по метру каждый я оставил во дворе в воспоминание о былом.

Алексей Артамонович не замедлил себя ждать: верный своей любознательности, он пришёл смотреть, как пилят пальму. А пилили её бесцеремонно.

Когда глазастый винтажный грузовичок «Застава» покинул двор, мы заняли импровизированные седалища и долгое время озирали влажный срез, окружённый мохнатыми люпинами, как свеженасыпанный могильный холмик.

Вот так оно и вышло, несмотря на все мои старания. Вместо экзотического дерева, этой берёзы полуденных стран, в моём распоряжении остались только пни, правда, тоже не лишённые живописности.

Бывает, что в хорошую погоду я сажусь на один из них и наблюдаю, как скальную гряду противоположного берега, обычно серого, густо заливает румянец заката и понемногу стекает в воду залива в собственное отражение. Темнеет быстро. Оранжевый свет сменяют электрические фонари, ровной чередой тянущиеся по берегу. Ложатся здесь рано, но, конечно, далеко не все. С небольшими интервалами вдоль скал пробираются редкие автомобили. То они исчезают между домами, стоящими у самого берега, то снова показывается на открытых участках. Посёлков напротив немного, и их путь вдоль залива виден почти без помех.

Я люблю следить за их движением и сам люблю ночную езду по пустой дороге, когда фары выхватывают из черноты спящие дома, покосившиеся столбы, задумчивые деревья и снова погружают их во мрак.

Сознание того, что один ты бодрствуешь, тогда как все прочие погружены в сон, добавляет чувства свободы. Впрочем, можно углядеть здесь и толику гордыни. Но привычка есть привычка, и изменить её нелегко, да и стоит ли стараться самому? Скоро время всё сделает за меня.

По-прежнему я считаю ночные часы блаженством для письменной работы. Происшествие, так и оставшееся неизвестно чем, не изменило мой образ жизни. Когда взор мой туманится, голова тяжелеет и мысль теряет летучесть, я, захватив пакет с мусором, ибо веток больше нет и не будет, отправляюсь по пустой и тёмной дороге к контейнерам. Чаще всего мне никто не попадается, разве редкий автомобиль на мгновенье ослепляет фарами, а то другой посылает мне в спину короткий предупреждающий гудок.

Тем не менее не в моих правилах долго себя обманывать: со сладкой тревогой я отдавал себе отчёт, что душевный покой мой нарушен.

Окно комнаты, где стоит мой покрытый стеклом стол, как раз выходит в проулок. На столе стоит зелёная лампа, под которой в счастливый час пляшут буквы. Горит она почти до утренних сумерек, когда птицы заводят свои песнопения, и, наверное, люди, проходящие по проулку, удивляются, замечая её тихий свет. Я же невольно прислушиваюсь к шагам этих полуночников, но голоса их развеивают мои надежды. Всё время это оказываются гости, приезжающие из Сербии к моей соседке Станке, или отдыхающие из лагеря, мимо которого идёт та узкая тропа, которая увела мою незнакомку. Но, хотя мы уже знаем, что ступает она, не касаясь земли, во мне жила уверенность, что я почую её шаги.

Радовой говорил, что жёны часто «любоморны и завидны на Сречу». Но, думалось мне, не присказка ли это? Ведь и наш Иван-царевич или какая-нибудь Василиса Прекрасная противоречат себе почти в каждой сказке, и я только недоумевал, как Алексей Артамонович сводит тут концы с концами. Ещё, как я запомнил, говорил Радовой о том, что Среча избегает жилья, потому что гонит её женская зависть, ибо она красивее всех женщин и многие мужчины теряют от неё голову.

И с грустной улыбкой я размышлял, уж не Ирина ли Николаевна тому причиной? Но она что-то давно не появляется, однако Алексей Артамонович по-прежнему излучает неколебимую жизнерадостность, так что причины временного отсутствия его супруги, уверен я, чисто бытовые. А может быть, виной тут Зорица, тоже не лишённая привлекательности, или суровая жена Милоша, или – неловко подумать – сама Иванка, владелица кафе «Среча»? Как-то шутки ради я предложил ей переименовать «Сречу» в «Белу Вилу», и, к моему удивлению, это предложение она приняла всерьёз – обещала подумать. Видимо, чувствовала здесь некую разницу, а Иванка была непроста.

Несколько раз, когда меня поглощала тоска, поднимался я и в гору упомянутой тропой, и не ленился с неё сходить, но ни с чем необычным больше не сталкивался: видел ромашки, нежные фиолетовые крокусы, жёлтые примулы, розовый львиный зёв. Ну и конечно, вечные оливы, с завитыми в косы стволами.

Когда я пришёл в себя и хорошенько припомнил все подробности, мне стало казаться, что той ночью Бела Вила не только одарила меня своим взглядом, но и прошептала какое-то слово, обращённое лично мне. И в тот момент я как будто даже его разобрал, но вот теперь, как ни старался, никак не мог вспомнить. Скорее всего, сказалось ошеломление.