Чтение онлайн

Онъ не могъ оставатъся въ Херес. Власть имущіе смотрли на него косо, точно готовы кинуться на него; бдные избгали его.

Прошелъ еще мсяцъ. Однажды вечеромъ, Марія де-ла-Лусъ, стоя у дверей своей хижины, чуть было не упала въ обморокъ. Ноги у нея дрожали, въ ушахъ звенло; вся ея кровь, казалось, хлынула ей въ лицо горячей волной, и потомъ отхлынула, оставивъ его покрытымъ зеленоватой блдностью. Рафаэль стоялъ передъ ней, укутанный въ плащъ, точно поджидая ее. Она хотла бжать, скрыться въ самый отдаленный уголокъ своей хижины.

— Марія де-ла-Лу!.. Марикилья!..

Это былъ тотъ же нжный и умоляіощій голосъ, какъ во времена ихъ свиданій у ршетчатаго окна, и не зная какимъ образомъ, она вернулась назадъ, робко приближаясь, устремивъ глаза, полные слезъ на бывшаго своего жениха.

И онъ тоже былъ полонъ грусти. Печальная серьезность, какъ бы придавала ему нкоторое изящество, утончая суровую вншность человка борьбы.

— Марія де-ла-Лу, — прошепталъ онъ. — Два слова не больше. Ты меня любишь и я тебя люблю. Зачмъ намъ проводить остатокъ нашей жизни бснуясь, кажъ несчастные?… Еще недавно я былъ такъ грубъ, что, увидвъ тебя, могъ почувствоватъ желаніе тебя убить. Но я говорилъ съ дономъ-Фернандо и онъ убдилъ меия своею мудростью. Это кончено.

И онъ подтвердилъ сказанное имъ энергичнымъ жестомъ. Кончилась ихъ разлука, кончилась глупая ревность въ несчастному, который не воскреснетъ и котораго она не любила, кончилось его злопамятство, вызванное несчастіемъ, въ которомъ она вовсе неповинна.

Они; удутъ отсюда, они покинутъ родину — разсотояніе изгладить дурныя воспоминанія. Они разыщутъ Фермина. У него есть деньги для путешествія всхъ троихъ. Свободные и счастливые проживутъ они на лон природы, въ мстности, незнакомой съ преступленіями цивилизаціи, съ эгоизмомъ людскимъ, гд все принадлежитъ всмъ и нть другихъ привилегій, кром труда; гд земля непорочна, какъ воздухъ и солнце, и не была обезчещена монополіей, не разорвана на части и унижена криками: это мое… а остальные люди пусть умираютъ съ голода.

И эта жизнь, свободная и счастливая возродитъ и ихъ души. Крестный, глядя на солнце, закроетъ глаза навкъ, съ спокойствіемъ исполнившаго свой долгъ. И они тоже, когда настанетъ часъ ихъ, закроютъ глаза свои, любя другъ друга до послдней минуты. Надъ ихъ могилами ихъ дло труда и свободы будетъ продолжаться ихъ дтьми и внуками боле счастливыми, чмъ они, такъ какъ имъ будутъ невдомы жестокости стараго міра, и они будутъ представлять себ праздныхъ богачей и жестокихъ сеньоровъ, какъ дти представляютъ себ чудовищъ и людодовъ изъ сказокъ.

Марія де-ла-Лусъ слушала его растроганная. Бжать отсюда! Оставить позади столько воспоминаній… Еслибъ негодяй, причина гибели ихъ семьи, еще былъ бы живъ, оиа осталась бы при своемъ женскомъ упорств. Но разъ, что онъ умеръ, и Рафаэль, котораго она не желаеть обманывать, мирится съ положеніемъ длъ и великодушно прощаетъ ее… да, они удутъ отсюда, и чмъ скоре, тмъ лучше!

Юноша продолжалъ объяснять ей свои планы. Донъ-Фернандо береть на себя убдить старика ухать; къ тому же онъ имъ дастъ письма къ друзьямъ своимъ въ Америк. He пройдетъ и двухъ недль, какъ они отплывутъ на пароход изъ Кадикса. Бжать, бжать скоре изъ страны вислицъ, гд ружейными выстрлами думаютъ утолить голодъ, и гд богатые отнимаютъ у бднихъ жизнь, честь и счастье!

— Пріхавъ туда, — продолжалъ Рафаэль, — ты будешь моей женой. Любовь моя будетъ сильнй прежней, чтобы ты не думала, что я храню въ глубин души какое-нибудь горькое воспоминаніе. Все прошло. Донъ-Фернандо правъ. Тлесное опороченіе означаетъ собою очень мало. Любовь, вотъ главное, остальное — вздоръ. Твое сердце принадлежитъ мн? оно мое?… Марія де-ла-Лу! Подруга души моей! Мы съ тобой пойдемъ при свт солнца — теперь мы возродились съ тобой, теперь именно начинается наша любовь. Дай мн поцловать тебя въ первый разъ въ жизни. Обними меня, подруга; я вижу, что ты принадлежишь мн, что ты будешь поддержкой моей силы, опорой моей, когда начнется жизненная борьба на чужбин.

И двое молодыхъ людей крпко поцловались на порог хижины, соединивъ уста свои безъ всякаго трепета чувственности, долгое время держа другъ друга въ объятіяхъ, словно они своей любовью бросали вызовъ старому міру, который покидали.

Сальватьерра проводилъ въ Кадиксъ и усадилъ на пароходъ свеаго стараго товарища, сентора Фермина, отплывавшаго въ Америку съ Рафаэлемъ и Маріей де-ла-Лусъ. Привтъ! Они больше не увидятся. Міръ черезчуръ великъ для бдвнхъ, прикрпленныхъ всегда на одномъ и томъ же мст.

Сальватьерра почувствовалъ, что у него текутъ изъ глазъ слезы. Вс его друзъя, вс воспоминанія его прошлаго исчезали, разрушенные смертью или несчастіемъ. Онъ оставался одинъ среди народа, котораго намревался освободить и который уже не зналъ его. Молодое поколніе смотрло на него, какъ на безумца, внушавшаго нкоторый интересъ своимъ аскетизмомъ, но они не понимали его словъ.

Нсколько дней посл отъзда этихъ своихъ друзей, онъ покинулъ свое убжище въ Кадикс, чтобы оттравиться въ Хересъ. Его звалъ умирающій, одинъ изъ товарищей хорошихъ его временъ.

Сеньоръ Матаркадильосъ, хозяинъ маленькаго постоялаго дворика донъ-Грахо, былъ при смерти. Семья его умоляла революціонера пріхать, такъ какъ присутствіе его было послднимъ лучомъ радости для умирающаго. «Теперь онъ уже приговоренъ», писали его сыновья донъ-Фернанду. И онъ похалъ въ Хересъ и отправился пшкомъ по дорог въ Матансуелу, по той самой дорог, которую онъ прошелъ ночью, но въ обратную сторону, идя за трупомъ цыганки.

Когда онъ добрался до постоялаго двора, ему сообщили, что его другъ умеръ нсколько часовъ передъ тмъ.

Это былъ воскресный вечеръ.

Въ единсутвенной комнат хижины, на бдно убраной кровати лежалъ трупъ, безъ иного общества, кром мухъ, жужжавшхъ надь его почти фіолетовымъ лмцомъ.

Вдова и дти, неся съ покорностью давно ожидаемое ими несчастіе, наливали стаканы виномъ, и служили своимъ покупателямъ, сидвшимъ въ непосредственной близости постоялаго дворика.

Поденщики Матансуэлы пили здсь, составивъ большой кружокъ.

Донъ-Фернандо, стоя у дверей хижины, созерцалъ обширную равнину, гд не видно было ни одного человка, ни одной коровы, въ монотонномъ уединеніи воскреснаго дня.

Онъ чувствовалъ себя одинокимъ, вполн одинокимъ. Только что онъ лишился послдняго изъ товарищей революціонной юности. Изъ всхъ совершившихъ походъ въ шоры и шедшихъ навстрчу смерти или тюрьм ради романтизма революціи, никого не оставалось подл него. Одни бжали въ отчаяніи за море, подшпориваемые нищетой; другіе — гнили въ земл, не имвъ утшенія видть, что справедливость и равенство царятъ надъ людьми.

Сколько безполезныхъ усилій! Столько тщетныхъ жертвъ! И наслдство столькихъ трудовъ, казалось, теряется навсегда! Новыя поколнія отворачиваются отъ старыхъ, не хотятъ принять изъ ихъ утомленныхъ и слабыхъ рукъ бремя ненависти и надеждъ.