Чтение онлайн

Сальватьерра съ грустью смотрлъ на толпу работниковъ. Они или не знали его, или длали видъ, что не знаютъ. Ни одинъ взглядъ не былъ устремленъ на него.

Говорили они о великой трагедіи, все еще, казалось, державшей подъ своимъ гнетомъ рабочій народъ въ Херес, о казни пяти поденщиковъ за ночное вторженіе въ городъ, но говорили они спокойно, безъ страсти, безъ ненависти, точно это была казнь знаменитыхъ разбойниковъ, окруженныхъ ореоломъ народной славы.

Они выказывали нкоторую горячность лишь разсуждая о мужеств, съ которымъ они умерли, о томъ, какъ они входили на эшафотъ. Хуанъ и де-Требухена шли на смертную казнь какъ люди не способные чувствовать страхъ, не бахвалясь этимъ. Два другіе убійцы умерли какъ животные. А воспоминаніе о бдномъ Маэстрико почти вызывало у нихъ смхъ съ его дрожью смертельной тоски и его криками «да здравствуетъ революція», чтобы внушить себ мужество и сдержать нервность свою.

О власть имущихъ, о тхъ, которые присудили ихъ къ несправедливой и неслыханной смертной казни, о тхъ; которые, быть можетъ, подготовили этотъ взрывъ для оправданія репрессій, ни единаго слова. Низкій страхъ, намреніе не думать, отражалочь въ глазахъ всхъ. Они молчали и продолжали пить.

Одивъ изъ нихъ подошелъ къ Сальватьерр. Это былъ Сарандилья, еще боле ослпшій. Онъ не узналъ революціонера, пока хозяева дворика не сказали ему, что онъ тутъ.

Съ больши интересомъ разспрашивалъ о Рафаэл. Ахъ, донъ-Фернандо, какъ все измнилось въ Матансуэл посл отьзда Рафаэля. Теперь мыза принадлежала дону-Пабло Дюпону и имъ былъ новый надсмотрщикъ, чедовкъ суровый и жестокій, мучающій и его и всхъ поденщиковъ.

Но поденщики — вотъ они тутъ боле довольны, чмъ прежде, въ хорошихъ отношеніяхъ съ новымъ хозяиномъ, и стыдятся, точно краснющія двушки, подойти къ человку, ненавистному богатымъ. Они узнали Сальватьерру, но тмъ не мене, притворяются, что никогда не видли его. Они боятся скомпрометироватбся.

Это уже новое сословіе работаиковъ, на которыхъ Сарандилья смотрлъ съ удивленіемъ. Они въ восторг отъ увеличенія поденной платы.

Получали они по два реала въ день, а теперь два съ половиной, и приписываютъ это увеличеніе платы своей покорности и подчиненію. По хорошему вы выиграете больше, чмъ по дурному, сказали им, и они повторяютъ эти слова, глядя съ презрніемъ на мятжныхъ агитаторовъ, пытающихся побудить ихъ къ возстанію. Будучи послушными и покорными, быть можетъ, со временемъ, они получатъ и по три реала въ день. Истинное счастіе!

На мызу Матансуэлу они смотрли чуть ли не какъ на рай. Сострадательный Дюпонъ оказывалъ неслыханное великодушіе. Онъ заботился о томъ, чгобы поденщики ходили къ обдн по воскресеньямъ и каждый мсяцъ посылалъ ихъ къ причастію.

Дюпонъ былъ современный христіанинъ, какъ онъ говорилъ. Вс дороги казались ему хорошими для завоеванія душъ.

И поденщики, по словамъ Сарандильи, молились и пили подносимые имъ хозяиномъ за хожденіе къ обдн стаканы вина, маленько насмхаясь надъ нимъ и называя его «двоюроднымъ братомъ».

Долгое, пребываніе Сарандильи рядомъ съ Сальватьеррой, и любопытство, внушаемое этимъ послднимъ, побдили, наконецъ, удаленіе отъ него поденщиковъ. Нкоторые подошли въ нему, и мало-по-малу около революціонера собрался кружокъ.

Одинъ изъ стариковъ заговорилъ съ нимъ насмшливымъ тономъ. Если донъ-Фернандо ходитъ по селамъ, чтобы разжигать, какъ въ былыя времена, онъ теряетъ лишь время, народъ ожегся: онъ теперь словно кошка въ пословиц, обваренная кипяткомъ. И не потому, чтобы поденщикамъ жилось бы хорошо. Живется-то не лучше, чмъ бднякамъ, казненнымъ въ Херес. Мы старики, — продолжалъ этотъ деревенскій философъ, — еще остаемся врне вашей милости и другимъ вашимъ современникамъ. Знаемъ, что они не разбогатли проповдями своими, какъ многіе другіе; знаемъ, что они пострадали и много вынесли. Но посмотрите, милость ваша, на этихъ парней.

И онъ указалъ на тхъ, которые остались сидть, не приблизились въ Сальватьерр; вс молодые.

Время отъ времени они посматривали на революціокра дерзкими глазами. Обманщикъ, какъ и вс т, кто стараются втереться въ среду работкиковъ. Послдователи его ученія гніють на кладбищахъ, а онъ вотъ тутъ… Поменьше проповдей и побольше хлба… Они умне и видли достаточно, чтобы кой-чему научиться и стоять на стороне тхъ, кто даетъ. Подлинный другъ бдныхъ хозяинъ съ его поденной платой, и если онъ сверхъ того даетъ еще вино, тмъ лучше. Кром того, какое дло до судьбы рабочихъ этому дяд, который одвается точно сеньоръ, хотя онъ и въ потертомъ плать, словно нищій, и не иметъ мозолей на рукахъ? Онъ желаетъ лишь жить за ихъ счетъ, обманщикъ какъ столько другихъ.

Сальватьерра угадывалъ эти мысли въ враждебныхъ ихъ глазахъ.

Голосъ стараго крестьянина продолжалъ преслдовать его своей угрюмой философіей.

Зачмъ ваша милость такъ сильно волнуется изъ-за судьбы бдныхъ, донъ-Фернандо? Оставьте ихъ: если они довольны, пусть и милость ваша будетъ довольна. Притомъ, мы вс теперь проучены. У насъ нтъ силъ бороться съ власть имущими. Вы, милость ваша, который такъ много знаете, попытайтесь склонить на свою сторону жандармерію, внушите ей свои взгляды, и когда вы явитесь во глав ихъ, будьте спокойны, вс мы примкнемъ къ вамъ.

Старикъ налилъ вина въ стаканъ и подалъ его Сальватьерр.

— Пейте, милость ваша, и не тревожьтесь, устраивая то, чего нельзя устроить. На свт лишь это истина. Друзьи — предатели; семья… она хороша лишь на то, чтобы свести ее съ картофелемъ. Вс эти революціи и раздлъ земля — ложь, одни лишь слова, для обмана глупцовъ. Вотъ единственная истина — вино! Глотокъ за глоткомъ оно даетъ намъ развлеченіе и веселить до самой смерти. Пейте, донъ-Фернандо; я предлагаю вамъ этотъ стаканъ вина потому, что онъ нашъ, заработанъ нами. Цна ему дешевая: стоитъ всего лишь одну обдню.

Сальватьерра, всегда такой безпристрастный на видъ, задрожалъ отъ гнвнаго порыва. Онъ чувствовалъ желаніе оттолкнуть стаканъ, разбить его въ дребезги, и проклясть золотистое питье, демона алкоголя, простиравшаго янтарныя свои крылья надъ этой одурвшей толпой, подчиняя себ ея волю, надвая на нее ярмо преступленія, безумія, трусости. Они, возделывая землю въ пот лица, проводя по ней борозды, оставляя въ ея ндрахъ свое здоровье и силу, производили эту золотую жидкость, и власть имущіе пользовались ею, чтобы напоить ихъ и удерживать, словно заколдованныхъ въ обманчивомъ веселье.

Они были самые несчастные изъ рабовъ исторіи: сами сплетали бичь, державшиій ихъ въ подчиненіи, сами ковали цпь, связывавшую ихъ; голодая, проданнымъ голодомъ обманчиваго тупоумія, лживо веселые болзнененнымъ веселіемъ опьяненія.

И они смялись! И они совтовали ему смиреніе, труня надъ его великодушными усиліями, хваля своихъ утнтателей!.. Неужели же рабство иметъ быть вчнымъ? Человческія стремленія задержатся навсегда въ этомъ кратковременвомъ веселье удовлетвореннаго животнаго?

Сальватьерра почувствовалъ, что его гнвъ улетучивается, и надежда, и вра возвращаются въ нему.

Начинало темнть, ночь спускалась на землю какъ предтеча новаго дня. Также и сумерки человческихъ стремленій лишь кратковременны. Справедливость и свобода дремлютъ въ душ каждаго человка. Он проснутся.

За полями и нивами, въ городахъ, этихъ великихъ скопленіяхъ современной цивилизаціи, есть еще полчища доведенныхъ до отчаянія и, несчастныхъ, но такихъ, которые отрекутся отъ предательскихъ внушеній вина, которые окунутся возродившейся душой въ зар новаго дня и увидятъ надъ головой своей первые лучи восходящаго солнца, въ то время какъ остальной міръ будетъ еще погруженъ въ предразсвтномъ мрак. Они явятся избранниками и раньше другихъ проснутся, встанутъ на ноги и пойдутъ вслдъ за единственнымъ другомъ несчастныхъ и голодныхъ, переходившимъ черезъ исторію всхъ религій. Оскорбленный именемъ демона, онъ, cбросивъ съ себя смшное убранство, приданное ему традиціей, ослпитъ однихъ и изумитъ другихъ самой возвышенной изъ всхъ красотъ, — красотою ангела свта, и зовутъ его революціей… соціальной революціей.