Чтение онлайн

— Не знаю, — ответила мать грустным голосом. — Мне надо делами заниматься.

— Конечно, — ответила я. — Пока.

Я перестала видеть положительную сторону проявления мамой эмоций. Мне не понравилось, что они были негативными и вызвала их я.

Всю мою жизнь я старалась спровоцировать маму, и у меня не получалось. И вот, наконец, благодаря смерти бабушки Нелли, это произошло. Но не так, как я хотела. Мне стало тошно, когда я осознала, что мне вовсе не хотелось вызвать к себе ненависть матери. Меня затошнило по-настоящему, просто к горлу подступило.

На похоронах бабушки Нелли я должна сделать над собой усилие. Надеть юбку. У меня ведь теперь есть одна. На миг мелькнул образ бабушки Нелли из прошлого: она носила поношенный костюм — юбку с пиджаком — в сочетании с ярко-оранжевыми кроссовками «Найк». Я всегда ждала, что она вот-вот припустит вскачь. Фигура у нее была, как у таракана: пухлое брюшко и тоненькие ножки.

Я стала размышлять и о своей матери. Много месяцев назад из сада у дома родителей я увидела Анжелу: она сидела за письменным столом у окна в своей комнате. И отрешенно смотрела в пространство, грызя горький шоколад, от которого отказывались даже собаки. Но она ела только этот сорт. Вот в этом была вся ее сущность: она источала апатию и чувство вины и сама себя казнила.

Те, кому тяжело видеть безутешность других после чьей-то смерти, говорят: может, все к лучшему. Я тоже подумала, что смерть бабушки Нелли что-то может изменить в жизни мамы. Ей бы не помешало хоть отчасти восстановить свою силу духа.

Ко дню похорон обещали перемену погоды, но ошиблись. В девять утра в понедельник я сидела на работе, рукой отирая пот с шеи. Вентиляторы только гоняли по комнате горячий воздух. Толку от них было не больше, чем, если бы кто-то дул мне в лицо. Я всегда жалуюсь на английскую погоду (мрачная, сырая, холодная, тоскливая, с октября по февраль темнеет уже в полдень), но понимаю, что ненавижу солнце, уже после первого дня иссушающей жары, которая иногда случается в нашем городе. В этом году жарко было уже в апреле, ясная погода и высокая температура продержались до июля, только неделю в июне лил дождь.

Выходные я провела в одиночестве, изнемогая от жары. Джейсон обиделся, что я никому не сказала о нашей помолвке.

— Джейс, — объясняла я, — ты пойми: в семье горе. Не тот сейчас момент.

Он не понял и умотал на все выходные играть в гольф со своим отцом, бросив мне напоследок:

— Создается впечатление, что ты просто не хочешь никому говорить.

Я могла бы попросить Мартину прийти и поддержать меня, но она уехала на выходные в Блэкпул, к морю. Когда время позволяло, она еще всегда заезжала на фабрику «Кэдбери».

Солнце — это прекрасно, если живешь в жаркой стране и привык к нему, но англичан оно превращает в идиотов. В субботу я погуляла без шляпы. Как почти все британцы, когда в Соединенном Королевстве вдруг начинает светить солнце, я не верю, что это надолго. (Метеорологические прогнозы столь же достоверны, как и сообщения о том, что от чипсов не толстеешь, если поглощать их стоя.) Всю последующую ночь у меня было ощущение, будто кто-то вытягивает волосы из моего скальпа. Промучившись от боли полночи, я нашла в морозилке кусок трески и прижала его к больной голове. Когда утром я позвонила Мартине в надежде на сочувствие, услышала только смех. Вот так. Пакет мороженого горошка, значит, можно применять в качестве охлаждающего компресса, а если используешь треску, то ты — псих!

Так что утром в понедельник я была совсем не в форме. Жалела, что проявляла упрямство в отношениях с бабушкой Нелли. Ну, пусть она не была бабушкой в классическом представлении — такой, какими их рисуют на открытках и рекламных плакатах. Но в глубине души я знала, что была неправа, и от этого ощущала недовольство собой. Да и голова все еще болела. Я перемещалась короткими перебежками, из тени в тень, как вампир. И у меня возникло ощущение, что меня никто не любит. Даже семья. Особенно семья. Ведь даже Мартина, невероятная женщина, собиравшаяся назвать своих детей именами Рокфор и Дольчелаттэ [7] , — конечно, если найдется какой-нибудь дурак и свяжется с ней, — нашла для себя более интересное занятие, чем проводить время со мной. А Джейсон вел себя просто как младенец. Я старалась успокоить себя тем, что отлично выгляжу, даже если всем на это наплевать. Ведь что смешно: я подумала, что бабушке Нелли понравился бы мой вид. Я накрасила губы. У меня была стильная прическа, маникюр, гладко выбритые ноги, выщипанные дугой брови, я даже выдрала все торчащие из ноздрей волоски. Правда, автозагар еще не полностью проявился, — разве что каждое родимое пятнышко на коже было окружено большим бежевым кругом, как планета Сатурн — кольцами. Но в целом видна была моя ухоженность.

— О-о-о, детка! — отреагировал Рон, когда я вошла в тот понедельник в контору. — Ты просто высший класс!

Я с улыбкой подошла к нему и крепко сжала пальцами его горло. Когда он начал задыхаться, я сказала:

— Двадцать первый век, Рон, — и вздохнула. — Уже двадцать первый век!

— А ты подай на него иск за сексуальные домогательства! — посоветовал Грег.

Рон только потирал шею и что-то бормотал, выпячивая нижнюю челюсть, как бульдог. Когда он говорил, его нижняя челюсть обнажалась, как у бульдога. Меня возмущало, что он получит возможность поработать потому, что сегодня похороны моей бабушки. Грег знал, что я не вру, — некролог был напечатан в «Таймс». В десять тридцать я проверила в зеркале, как выгляжу. Ничего не скажешь, высший класс. От жары пудра смазалась, побагровевшее лицо блестело каплями бежевого пота. Я очень сильно потею. Хотя ладони леди, конечно, остаются сухими и прохладными даже в пустыне. А я потею, как мужчина. Может быть, даже как лошадь.

В десять тридцать две, мокрая до трусов, я отбыла на похороны, не притронувшись к работе.

В крематории было симпатично, как и во всех такого рода заведениях. Кругом живые цветы. Стены отделаны темным деревом. Некоторые залы крематория по размеру чуть меньше гаража в автобусном парке. Я села в первом ряду к маме, отцу, Олли и Габриелле. Джуд спал в своей коляске. Гроб был прямо перед нами, возле бархатного занавеса. Мне было дурно от такой близости. Я чувствую себя некомфортно в присутствии смерти. У меня какое-то средневековое убеждение, что смерть заразна.

Я посмотрела на мать, но она не поднимала глаз. Габриелла была рядом с ней, как охранник, держа ее за руку. Она тоже не посмотрела на меня. Отец быстро кивнул мне. И Олли тоже. Я сделала вывод, что, видимо, Габриелла рассказала ему, как я выставила его сына и наследника на линию огня. Я отметила, что они очень быстро разочаровались во мне и поверили, что я способна на худшее. Тяжело дыша, вошла Мартина, вспотевшая, как две лошади. Меня тронуло ее появление, хотя, может, зря. Может, для нее это — возможность появиться перед Роджером в красивой шляпке. (Я всегда готова плохо подумать о Мартине.) Хотя я не лучше.

Скорбящих было очень мало, и мне стало обидно за мать. У меня возникла безумная мысль: вдруг Джек увидел некролог в «Тайме» и появится на похоронах? Но чего ради? Хотя ему нравилась моя мать. Я очень волновалась по этому поводу. А еще я подумала, что Джейсон мог бы и явиться, хотя бы из вежливости. Не сомневаюсь, что он отослал моей матери прекрасное письмо с соболезнованиями. Раздался громкий голос священника. Он даже правильно произнес имя бабушки Нелли, за что я была ему благодарна. У него, небось, не меньше десятка похорон в день, я не рассчитывала на такое внимание с его стороны.

От Анжелы я и не ждала речи, но изумилась, когда отец поднялся и зашелестел бумагами. Там была кафедра, за которую он встал, чтобы обратиться к нам. Он выглядел безупречно — в темно-синем костюме, желтой рубашке, на шее розовый галстук. Он всегда был эффектен, но в этот день — просто великолепен. В воздухе висел приятный лимонный аромат его лосьона после бритья.

Хотя, при всем его совершенстве, он слегка смахивал на Тинкербелл — фею из «Питера Пэна».

Я снова взглянула на мать — выглядела она ужасно. Тушь растеклась по лицу, глаза опухли от слез; одета она была в какое-то черное мешковатое платье.