Чтение онлайн

Вместо того чтобы сидеть на конгрессе, Драйзер отправился в 11-недельное путешествие (с 4 ноября 1927-го по 13 января 1928 года), побывав не только в Москве и Ленинграде, но и в Нижнем Новгороде, Киеве, Харькове, Ростове-на-Дону, в Закавказье и Крыму. По прибытии в Москву Драйзер продолжал угрожать срывом пиар-кампании, героем которой являлся, если ему не будет предоставлена хотя бы какая-то степень независимости при путешествии по СССР. Каменева была очень недовольна тем, что Драйзер решил не полагаться исключительно на гидов ВОКСа, а нанял еще и личного секретаря.

Это была 34-летняя американка Рут Эпперсон Кеннел, жившая в Москве к тому времени уже пять лет и занимавшаяся литературными делами, начиная от переводов драйзеровской прозы для Госиздата и кончая работой в библиотеке Коминтерна. Не будучи коммунисткой, Кеннел тем не менее всю сознательную жизнь придерживалась левых убеждений и в тот момент стояла куда ближе к коммунистической ортодоксии, чем Драйзер. Ее очарованность русской культурой была совсем не такой амбивалентной, как у Драйзера; во времена «холодной войны она посвятила свою карьеру сочинению детских книжек, призванных развеять культурные предубеждения против русских{399}. Кеннел знала русский язык и советскую жизнь так, как мало кто из американцев в то время, и как раз тогда — отчасти под разъедающим влиянием скептицизма Драйзера — у нее начался кризис веры, так что вскоре после отъезда писателя и она навсегда покинула СССР.

Позже Кеннел описывала, как Драйзер в «воинственном настроении» прикатил на санях в правление ВОКСа ругаться с Каменевой. Спорили в основном о намерении Драйзера нанять Кеннел на должность секретаря:

Драйзер добился своего, но Каменева, воспользовавшись его возрастом и ипохондрией, нашла возможность наблюдать за поездкой писателя, прикомандировав к нему врача Софию Давидовскую. Кеннел знала ее как политически благонадежного домашнего доктора в знаменитой гостинице «Люкс» — резиденции Коминтерна, где жила и сама Кеннел. «Дави», как называл ее Драйзер, навлекала на себя его гнев своим добросовестным наблюдением за ним, но Кеннел характеризовала ее как «славную, надежную женщину»; в конце путешествия «она согласилась не писать в отчете ничего предосудительного обо мне, а я обещала не говорить ничего плохого о ней»{401}. В конечном счете попытка Каменевой к примирению окупилась сторицей — знаменитый американский путешественник стал одним из главных попутчиков Советского Союза.

В своем самоуверенном — и действительно высокомерном — отстаивании американского превосходства Драйзер предстает противоположностью глуповатого и льстивого политического паломника, восхваляющего увиденное в СССР только в силу своего отторжения от американского общества. Убежденный индивидуалист, как он определял себя сам, часто ругавший на чем свет стоит своих советских партнеров и издевательски сравнивавший советскую реальность с американской, Драйзер составил представление о русских и славянах вообще, основываясь на давних стереотипах национального характера. Тем не менее его представление о том, что он видел, могло быть проницательным и весьма критическим. Потому-то и примечательно, что Драйзер, так пренебрежительно отзывавшийся о многом, что встретилось ему в поездке по убогой, конформистской стране, затем отцензурировал свои впечатления и преподнес СССР подарок, создав ему громкую рекламу.

К советофильству вело много дорог, включая даже сварливый индивидуализм Драйзера. Ему было уже 56 лет, когда он отправился в СССР, и он находился в зените писательской славы и признания.

«Американская трагедия», изданная в 1925 году, имела большой успех у читателей и критиков. Некоторые черты биографии писателя особенно значимы для понимания его встречи с советской системой. В отличие от многих других интеллектуалов — друзей Советского Союза он не предавался самоанализу, был слабо знаком с философией (высшее образование Драйзера ограничивалось годом учебы в Индианском университете). Именно в силу этого его воззрения на СССР могут о многом рассказать: «Драйзер имел “взгляды”, отражавшие его глубинные предубеждения, многие из которых были бессознательны»{402}.

Сын немецких эмигрантов, выросший в нищете, он всю жизнь оставался радетелем бедных и ущемленных в правах, и это, разумеется, было главным в его творчестве, что привлекало советских критиков и издателей. За четверть века до приезда в СССР писатель отбросил строгие принципы своего католического воспитания и впоследствии категорически отвергал любую установленную религию, что проявилось как в его сочувствии к официальному советскому атеизму, так и в его нередких сравнениях коммунизма с католической догматикой.

Интеллектуальное формирование Драйзера пришлось на период 1890–1914 годов. Работая в 1890-х годах журналистом, он развил в себе предприимчивость самородка и испытал мощное влияние столь популярного тогда социал-дарвинизма. Позже, обратившись в своих произведениях к вопросу о роли великих космических (а в 1920-х годах — социальных) сил в жизни людей, он отрицал принцип выживания наиболее приспособленных как оправдание богатства и успеха, однако постоянно возвращался к теме лидера, big mind — финансиста или промышленника, позднее — великого художника, ведущего за собой «стадо». В 1910-х годах писатель жил в Гринвич-Виллидж, квартале разраставшейся нью-йоркской богемы, и отрицание американской буржуазной морали также стало важной составляющей его творчества. В этом же ряду надо упомянуть его отрицание брака и постоянные любовные связи.

Таким образом, в 1910–1920-х годах появилось, по выражению Р. Мукерджи, два Драйзера: один — защитник бедных и угнетенных, второй — социал-дарвинистски настроенный поклонник культа успеха, великая личность, творец, не связанный условностями. В сущности, свойственная Драйзеру особая смесь социал-дарвинизма и чувства социальной ответственности, детерминизма и грубоватого индивидуализма формировала многослойную структуру, которая политически не была полностью ни «левой», ни «правой». Когда в 1920-х годах советские издательства начали публиковать переводы его произведений, они, как правило, видели лишь «прогрессивного» Драйзера. В конце 1926 года серьезный молодой марксист и литературный критик, выпускник Института красной профессуры Сергей Динамов, позже подружившийся с Драйзером в Москве, вступил с ним в переписку. Он задал писателю предсказуемый вопрос — поддерживает ли тот социализм и что думает о советском коммунизме. Драйзер ответил в типичном для него эпатажном стиле, разыгрывая простака из народа: он-де не имеет общих «теорий жизни», не знает решений политических и экономических проблем — и «в конечном итоге мы ничего не можем сделать»{403}.