Чтение онлайн

В своей речи на Конгрессе друзей формальный глава правительства — председатель Совнаркома СССР А.И. Рыков, чей пост не имел прямой связи с культурной дипломатией, продемонстрировал, что он хорошо знаком с ключевыми конвенциями культпоказа. По словам Рыкова, Советский Союз должен был оцениваться не по различиям между, например, советским и американским государственным строем и стандартами жизни; достижения советской власти, к которым оратор причислял и планы предстоящей индустриализации, надлежало сравнивать с жизнью в царской России. Далее председатель Совнаркома предвосхитил возможную озабоченность со стороны симпатизантов СССР, затронув тему политического насилия: «Мы принуждены прибегать к репрессиям для защиты диктатуры рабочего класса», — заявил он, рядясь в тогу умеренности и таким образом отрицая тот факт, что террор уже стал основным принципом советской власти. Наконец, Рыков не мог упустить возможность раскрыть гостям глаза на то, как изменилось место России в мировой иерархии развитых стран: с неслыханной быстротой новое общество возникло на развалинах одного из самых отсталых европейских государств{386}.

Ряд зарубежных ораторов, выступавших на конгрессе, своими словами и на собственных родных языках доказали, что они хорошо усвоили уроки культпоказа. Заданный Рыковым троп сочетался с традиционным для Европы упором на неевропейскую сущность России.

Так, немецкий делегат Шопманн заявил на втором заседании конгресса: «Прежде всего, крайне важно, чтобы мы не смотрели на строительство России через западноевропейские очки», поскольку это означало бы не видеть огромной разницы между царизмом старой России и направлением движения России новой{387}. Советские усилия по обучению иностранцев прозревать будущее или хотя бы видеть дальше непосредственно наблюдаемого наконец принесли плоды.

В то же время зафиксированные в стенограмме заявления делегатов можно понять и в перспективе того, что не поддавалось советскому контролю: западное чувство превосходства проявлялось даже у наиболее пылких поклонников СССР. Некоторые европейские делегаты просто не могли не отметить устаревшее заводское оборудование и отсталые технологии производства. Один бельгийский делегат уклончиво заметил, что «используемые в России методы работы не превосходят таковые в странах Запада»{388}. Американский радикал Скотт Неринг (Nearing) журил советских хозяев за их уверенность в том, что ему и его товарищам нужен буржуазный комфорт: «Слишком много еды и слишком мягко!»{389}

Открывая Конгресс друзей 10 ноября 1927 года, вдова Ленина Н.К. Крупская не поскупилась на похвалу 947 присутствовавшим в зале делегатам — по ее словам, они составляли «лучший цвет действительно всего прогрессивного, всего революционного…, лучший цвет действительной грядущей цивилизации». Еще более лестно прозвучала фраза на немецком языке из уст A.M. Коллонтай, тогда посла СССР в Швеции, на приеме делегатов конгресса в ВОКСе: она надеялась, что делегаты почерпнут кое-что из своего визита в Москву — ведь «мы видим многих друзей, от кого мы сами кое-чему научились» {390} . [30] Выразительный ярлык «друзья Советского Союза» в 1927 году дополнительно укрепил эту важную категорию, имевшую значение и для советского руководства, и для иностранных гостей. С другой стороны, в отсутствие гостей хозяева отпускали замечания, сильно расходившиеся с публичными восхвалениями. Гости нередко становились объектами снисходительного дистанцирования или идеологического осуждения. В каждом из таких случаев подразумевалось, что они стоят ниже советских хозяев — или в силу статуса этих делегатов как представителей интеллигенции, или, в некоторых случаях, в силу их восточного происхождения, а то и потому, что кто-то из них был простым рабочим. Выдвигая, возможно раньше всех остальных, предложения насчет юбилейных торжеств, Вилли Мюнценберг обыденно отозвался о «цвете грядущей цивилизации», воспетом Крупской, как о «кругах мелкобуржуазной интеллигенции» {391} .

Более открыто были выражены частные соображения основного оратора Рыкова, составившего «строго конспиративную» программную записку о том, как сподвигнуть Конгресс друзей на принятие нужной итоговой резолюции. Рыков утверждал, что нет необходимости требовать от делегатов большевистской по своей сути резолюции. Это не послужило бы объединению разнородных кругов «в Западной Европе» (делегатов из других частей мира он просто не брал в расчет), которые конгресс как раз и призван был сблизить. Поскольку большинство делегатов не принадлежали ни к какой партии, оказывалось «незачем скрывать, что эти крути представляют в политическом отношении наиболее пассивные элементы западноевропейского рабочего класса, а совместно с социал-демократами, анархистами и вообще интеллигентами, имеющими ряд предубеждений в отношении СССР, представляют большинство всей конференции». Цель состояла в превращении их «в наших защитников в капиталистическом мире», но для ее достижения полное «перерождение» их в большевиков вовсе не являлось обязательным{392}. От друзей СССР требовалось быть сторонниками, а не товарищами.

Когда гости отбыли восвояси, доклады, поводом к которым стали юбилейные празднества 1927 года, оказались столь объемистыми, что межведомственная комиссия, созданная для выявления наиболее значительных «недочетов» системы, объявила своей целью создание архива для статистического изучения всех материалов. Большинство из отмеченных комиссией проблем были присущи практике визитов иностранцев на протяжении всего межвоенного периода: дезорганизация, несостоявшиеся встречи, пропажа багажа, плохой сервис в гостиницах, слабо подготовленные гиды. Некоторые служащие ВОКСа оставляли для себя лучшие театральные билеты. Нередко организаторам визитов недоставало дипломатичности: интеллектуалы, пожелавшие встретиться с рядом меньшевиков в Закавказье, получили ответ, что они могут встречаться с какими угодно меньшевиками, но в собственных странах. Женщины-делегаты из группы так называемых работников умственного труда отметили тяжелые условия работы на текстильной фабрике{393}. Все эти «недочеты» были типичными, и их едва ли можно было устранить — они проистекали из общих условий жизни страны и людских ошибок.

Однако самой непреодолимой проблемой оставалась дилемма потемкинских деревень, выдвинувшаяся на первый план в 1927 году. Даже просоветские делегаты неожиданно меняли согласованные графики и планы, заподозрив, что им морочат голову. Принимающая сторона хорошо осознавала это, так что в докладе вышеупомянутой комиссии предлагалось разрешить визитерам менять график в последний момент — но только если изменение можно было заранее запланировать! Несмотря на осведомленность советской стороны о существовавшей проблеме, вся система приема иностранцев работала против того, чтобы позволять им большую свободу передвижения — слишком важно было не испортить благоприятного впечатления и получить хвалебный отзыв. Верхом дозволенного была регулируемая спонтанность — приход в гости к заранее отобранным рабочим и беседа с ними за чаем. Более того, члены комиссии 1927 года были совершенно уверены, что существенным изъяном являлась перегруженность графика гостей встречами, церемониями, банкетами, демонстрациями, — но так делалось именно для того, чтобы свести к минимуму самостоятельные походы гостей куда бы то ни было, ведь говорящие на иностранных языках советские граждане могли пожаловаться на тяжелую жизнь в СССР. Доклад комиссии предупреждал: «Положение, при котором к делегатам могли бы пройти или проникнуть в их среду кто-нибудь из “посторонних”, конечно, нежелательно»{394}. Подозрения гостей насчет потемкинских деревень ставили перед советскими хозяевами отнюдь не- надуманную дилемму — она высвечивала острую необходимость планировать и контролировать все, что гости делали и видели.

Хотя советские и коминтерновские организации в основном работали сообща, за кулисами юбилейных торжеств 1927 года все-таки случались конфликты, причем любопытно, что некоторые делегаты оказались к ним причастны. Так, ВОКС и Коминтерн продолжили поединок, начавшийся за несколько лет до того с коминтерновской критики ориентации ВОКСа на интеллигенцию. С тех пор Каменевой удавалось успешно защищать воксовский курс; она включила ряд членов европейских обществ дружбы в состав участников торжеств в Москве в 1927 году и добилась своего, когда они приняли официальную резолюцию, одобрявшую сохранение и впредь «аполитичного и беспартийного» характера этих обществ{395}. Глава ВОКСа и ее приглашенные зарубежные друзья, таким образом, составили некий альянс для отпора Коминтерну.

Празднества 1927 года и вызванный ими самоанализ обозначили начало некоторых тенденций в системе приема гостей, которым предстояло окрепнуть в ближайшие годы. Во-первых, приглашение интеллектуалов вместе с другими делегациями гарантировало, что активность ВОКСа с его интересом к культурной стороне дела будет все теснее смыкаться с методом массовых пропагандистских кампаний: «увязывать» приглашения и содержание визитов, как формулировалось в одном программном докладе, с «актуальными политическими задачами момента»{396}. Если это оформлявшееся уподобление кампании диктовало увязку визитов со злободневными проблемами — такими, как паническое ожидание войны в 1927 году, — то параллельно возникавшая неприязнь к «бесполезным» иностранцам была порукой тому, что ВОКС станет уделять больше внимания влиятельным фигурам, потенциально способным воздействовать на общественное мнение. Акценты на злободневных политических целях и одновременно на зарубежных крупных фигурах во многом противоречили один другому, так как наиболее влиятельных интеллектуалов не так-то легко было вовлечь в пропагандистские кампании. Конфликт между кампанейством и маневренностью продолжал проявляться в последующие годы.

Начиная с тех же празднеств десятой годовщины Октябрьской революции аудиенция у Сталина стала обязательным пунктом программы визита для наиболее именитых иностранных гостей. Восемьдесят делегатов из одиннадцати стран общались со Сталиным на протяжении шести часов 5 ноября 1927 года, после чего был подготовлен отредактированный текст с избранными вопросами и ответами, — и именно таким будет сценарий и последующих встреч Сталина с западными визитерами. «Почему в СССР нет свободы печати?» — таков был один из вопросов, присланных, как было заведено, запиской. Сталин отвечал: «Для какого класса — буржуазии или пролетариата?» В ответ на вопрос: «Верно ли широко обсуждающееся в Германии обвинение, исходящее от Рут Фишер и [Аркадия] Маслова, что нынешние вожди Коминтерна и русской партии предали рабочих в руки контрреволюции?» — Сталин пошутил, что большевики решили стать также и каннибалами и национализировать всех женщин. Документ зафиксировал возмущенные возгласы из толпы: «Кто мог задать подобный вопрос?» {397} , [31] Судя по тому, что делегаты поддержали Сталина «общим смехом», сама эта встреча ознаменовала складывание системы взаимодействия с иностранцами.

Состоявшееся в 1927–1928 годах известное путешествие американского писателя-реалиста Теодора Драйзера, уже превращавшегося тогда в литературную икону советской культуры и позже ставшего одним из самых массово публикуемых американских писателей в советской истории, может быть рассмотрено как неожиданный продукт дилеммы потемкинских деревень. Драйзер вместе с мексиканским художником Диего Риверой оказались единственными западными интеллектуальными знаменитостями, принявшими приглашение ВОКСа на Конгресс друзей СССР. Хотя ряд активных членов зарубежных обществ дружбы охотно откликнулись на такие же приглашения, это были деятели, которые к тому времени уже прочно зарекомендовали себя в качестве сочувствующих СССР и притом не были светилами, каковых советским организаторам так хотелось заполучить. Многие из самых выдающихся фигур не смогли приехать — Эптон Синклер, Джейн Аддамс, Джон Дьюи; еще одиннадцать американцев отклонили приглашение, так же как в Германии — Альберт Эйнштейн и директор франкфуртского Института социальных исследований Карл Грюнберг, в Великобритании — Герберт Уэллс, Джон М. Кейнс и Бернард Шоу (Дьюи, Уэллс, Кейнс и Шоу все же посещали СССР в другое время). Драйзер почти ничего не знал о Советском Союзе, но и он слышал-таки о потемкинских деревнях. На правах желанного гостя писатель напористо добивался гарантий, что ему не будут пускать пыль в глаза. Он потребовал разрешения на длительное путешествие, чтобы «увидеть настоящую, неофициальную Россию, например голодный район в Поволжье» {398} . [32] Как кажется, он вовсе не присутствовал на Конгрессе друзей, появившись лишь на одном из приемов ВОКСа в честь делегатов.