Чтение онлайн

Таким образом, работников «Интуриста» поощряли к объяснению жалоб иностранных клиентов исключительно их идеологической враждебностью. Лишь критика сверху, и особенно в принятой в 1936 году резолюции ЦК партии о плачевном состоянии услуг, предоставляемых туристической организацией, могла побудить ее, хотя и с трудом, присоединиться к кампании «большевистской самокритики»{555}. Еще более острыми были послания сочувствующих иностранных туристов советским лидерам и руководству «Интуриста», которые содержали конструктивную критику и полезные советы по поводу того, как сделать так, чтобы в будущем столь низкие материи, как условия проживания, уже не влияли на международную оценку советского эксперимента. Американец Герман X. Филд, организатор вскоре распущенной летней школы для американских студентов в Москве, писал в 1934 году из «предельно реакционной» Швейцарии о вопросах, поднимавшихся множеством визитеров всех типов. В частности, он говорил о последствиях столь раздражавшего официального обмена твердой валюты — практики, призванной помешать туристам совершать даже самые простые покупки вне «Интуриста» или валютных магазинов системы Всесоюзного объединения по торговле с иностранцами (Торгсина): «Также [турист] не может пользоваться трамваями… Он привязан к “Интуристу” и организованным групповым экскурсиям… Очевидно, невозможно составить верное впечатление о стране и народе, восседая в экскурсионном автобусе или даже прогуливаясь по фабрикам и музеям». Другой дружественно настроенный американец объяснял в 1934 году, что «изоляция» и «бесконечное раздражение» путешественников объяснялись не советской системой тотальной секретности, а запредельно завышенным курсом рубля и невозможностью найти дешевый транспорт. «Буквально все иностранцы чувствовали определенную… искусственность используемого гидами языка… Для гида совершенно недостаточно останавливаться лишь на “марксистско-ленинской идеологии”, язык которой почти непонятен среднему иностранному туристу». Еще один визитер — постоялец гостиницы «Савой», подписавшийся как Б. Дженкинс, — сообщал главе «Интуриста» о том, что его мечта исследовать жизненные условия простых рабочих осталась неосуществленной: «Большинство вещей, которые мне так хотелось увидеть и собрать о них информацию, оказались скрыты от меня. Я хотел бы знать, как живет рабочий — достаточно ли у него еды, удовлетворительно ли он одет». Обеспокоенность Дженкинса положением советского рабочего класса могла сравниться лишь с его одержимостью советской антисанитарией. Он призвал к «немедленному проведению кампании чистоты» и любезно делился своими компетентными соображениями по устройству туалетов: «Лучше было бы использовать унитазы, в которых фекалии сразу же попадают в чистую глубокую воду, остаются под ней и все миазмы таким образом блокируются». Резкое заключение его 14-страничного письма гласило: «“Интурист”… демонстрирует традиционные черты капиталистической системы торговли»{556}. Все эти доброжелатели открыто выражали надежду, что их критика поможет советским властям завоевать новых друзей за рубежом; основной упор в каждом письме делался на отрицание распространявшихся на Западе слухов о потемкинских деревнях. Если туристов во многом ограничивали и не давали смотреть на то, что они действительно желали видеть, виновата в этом была система, созданная жадным до валюты «Интуристом», а вовсе не политические соображения. Они так и не смогли понять, что в истории «Интуриста» экономика и политика были не столько несовместимы, сколько переплетены.

Присутствие в стране иностранных специалистов и рабочих во время форсированной индустриализации и Великой депрессии влияло на развитие советской системы совсем не так, как в области туризма или культурной дипломатии. Длительное пребывание значительного числа иностранцев в качестве резидентов на предприятиях и важнейших промышленных «гигантах» в гораздо большей степени и напрямую было подвержено влиянию социально-экономических отношений на рабочих местах, также на нем сказывалось и отношение широких масс к иностранцам и Западу. Две важные вехи на пути к «великому перелому» (военная истерия 1927 года и массовая кампания против «вредителей» из числа «буржуазных специалистов», резко усилившаяся после показательного процесса инженеров, работавших в угледобывающей промышленности в районе города Шахты) напрямую связали внутренних классовых врагов с угрозами из-за рубежа. Военная истерия была раскручена после ряда советских дипломатических провалов, связанных с ростом влияния Юзефа Пилсудского в Польше, разрывом Гоминьдана с китайскими коммунистами и разгромом британскими властями советской торговой компании «Аркос» в Лондоне, что привело к разрыву англо-советских дипломатических отношений. Резонанс, вызванный сообщениями об угрозе немедленного военного вторжения, имел серьезные последствия как для государства, так и для населения. Анализируя отчеты военных и ОГПУ, ложившиеся на стол Сталина, историк Джеймс Харрис заключил, что советская разведка целенаправленно собирала сведения, «стараясь выполнить особый план по поиску антисоветских коалиций». Поэтому с 1920-х годов поток информации, поступавшей к Сталину, неуклонно подпитывал его «заблуждения» о постоянной возможности военного вторжения в СССР. С другой стороны, важное исследование другого историка, Дэвида Стоуна, укрепляет доверие к той гипотезе, что военная истерия 1927 года была развернута Сталиным в качестве одного из орудий в борьбе за власть с Троцким и объединенной оппозицией, поскольку милитаризация советской экономики предшествовала истерии, а возбужденная риторика о «капиталистическом окружении» так и не привела к существенным изменениям в оборонной политике{557}. Однако переоценка неизбежности угроз со стороны «капиталистического окружения» и применение «истерии» в качестве орудия в политической борьбе вполне могли и совмещаться. Военная истерия 1927 года имела драматичные последствия. Процесс 1928 года по Шахтинскому делу (первое показательное мероприятие подобного рода после знаменитого процесса эсеров в 1922 году) пробил cordon sanitaire, ранее практически всегда отделявший внутренние политические кампании от привилегированного мира иностранных граждан и международных операций. Под ударом оказались не только прежде неприкосновенные технические специалисты, но также и иностранные «саботажники» и «вредители» в лице пяти немецких инженеров концерна АЭГ, работавших на угледобывающих предприятиях в районе Шахт; этот шаг ожидаемо весьма серьезно отразился на отношениях с Германией — чуть ли не единственным реальным международным партнером СССР в 1920-е годы. Немецкие инженеры и их «пособники» среди прочего обвинялись и в сотрудничестве с польской службой контрразведки{558}.

Шахтинский процесс проложил путь кампании по искоренению «вредителей», которая более тесно связала внутреннюю советскую классовую борьбу с жестким отпором проискам «капиталистического окружения» и шпионажу в пользу всех враждебных стран. Антивредительская кампания началась на самом деле раньше процесса по «Шахтинскому делу», поскольку коренная ее причина состояла в конфликтах между коммунистами и «буржуазными специалистами» во многих отраслях промышленности. Широкое освещение показательного процесса серьезно усилило давление на иностранцев в СССР, однако, как показал Д. Стоун, аресты «вредителей», особенно если речь шла об отраслях оборонной промышленности, довольно редко освещались в печати{559}. В целом между 1926 и 1930 годами все практики, связанные с гражданством и иностранными контактами (иммиграция, эмиграция, натурализация и лишение гражданства), находились под строжайшим надзором и контролем ГПУ. Согласно одному секретному отчету 1928 года, перерегистрация иностранцев, проживавших в СССР, дала цифру в 80 тыс. человек, что составило всего 1/12 часть от числа иностранных подданных, проживавших в Российской империи до начала Первой мировой войны. Действие всех иностранных концессий было прекращено в 1930 году, и наплыв иностранных рабочих и специалистов в годы первой пятилетки проходил на условиях временных контрактов, содержавших немало оговорок{560}. Даже в такой ситуации финал эпохи нэпа в конце 1920-х годов не означал резкого роста опасности пребывания в СССР для всех без исключения иностранцев, так как, хотя аресты и привели многие отрасли промышленности в состояние неразберихи, партия-государство продолжала финансировать и назойливо расхваливать выгоды от беспрецедентного наплыва иностранных технических специалистов, приглашенных, по общепринятому мнению, для того, чтобы исправить сотворенное «вредителями».

Иностранные рабочие и специалисты, надолго задерживавшиеся в СССР, приезжали из разных стран, тем не менее многие из них были реэмигрантами, покинувшими Россию еще до революции, и из них самую крупную и сплоченную группу составляли немцы, прибывшие в конце 1920-х — начале 1930-х годов. По политическим взглядам это была весьма пестрая группа — от политэмигрантов, коммунистов и «иноударников» до высоко оплачиваемых в твердой валюте «буржуазных» инженеров. Централизованной системы по их найму не существовало, и к рассылке приглашений было привлечено немало ведомств и организаций. Иностранцы, приезжавшие в страну как туристы, часто пытались остаться в СССР и найти работу. В контексте грандиозных советских производственных планов число иностранных рабочих было сравнительно небольшим, а общее количество их, реально занятых на промышленных предприятиях в этот период, варьировалось от 20 тыс. до 30 тыс. человек{561}. И все же специалисты — инженеры, архитекторы, градостроители и др. — выделялись не малочисленностью, а заметными, привилегированными местами работы, зарплатами, условиями проживания и общей престижностью этой группы. Огромные, даже абсолютно несбыточные надежды возлагались на их присутствие на предприятиях в годы первой пятилетки. Судя по числу приглашений, разосланных иностранным специалистам, резко подскочившему — до 10 тыс. — в 1931 году, кульминация «великого перелома» совпала с пиком привлечения западных специалистов для форсированной индустриализации.

Если Ленин, ссылаясь на беспартийных экспертов, в начале эпохи нэпа говорил о строительстве социализма буржуазными руками, то аналогичным образом в начале сталинской эпохи казалось, что страна сможет «догнать и перегнать» промышленно развитый Запад во многом благодаря западным же рукам. У советских чиновников, контактировавших с иностранными специалистами, последние вызывали враждебность и подозрительность — нередко в сочетании с совершенно гипертрофированным уважением к развитым странам Европы и к США. Отсюда особенно интересно было бы узнать, как советские власти пытались влиять на восприятие этими столь разными иностранными гражданами окружавшей их советской действительности. В конце концов, иностранные специалисты, жившие и работавшие в стране длительное время, несомненно, знали СССР лучше, чем другие иностранцы. Даже если учесть, что многие из них жили в удивительной изоляции, в своей языковой среде, созданной в специально выделенных для них домах-общежитиях, — по сравнению с иностранными дипломатами, журналистами и почетными гостями они пользовались значительной свободой передвижения. Также они были гораздо менее склонны принимать образцовые учреждения как типичные для всей страны; большое число дошедших до нас воспоминаний инженеров и других специалистов отражают последовательный и гораздо более значительный скептицизм относительно советского строя, чем писания политически ангажированных путешественников. Однако мы ушли бы далеко от истины, если бы пытались слишком углубить различия между краткосрочными визитерами и подолгу задерживавшимися в СССР гостями, ассоциируя первых исключительно с попутчиками-интеллектуалами левых взглядов, а вторых — с техническими специалистами. Сильнейшая политико-идеологическая притягательность советского эксперимента нередко сочеталась с профессиональной мотивацией и влекла в СССР как заезжих туристов, так и остававшихся здесь на долгое время иностранцев. К примеру, в секции иностранных архитекторов Союза советских архитекторов в середине 1930-х годов состояло от 800 до 1100 членов; по словам Анатоля Коппа, «Советская Россия казалась страной, в которой идеи современной архитектуры становились направляющими принципами зодчества и градостроения». Вместо мелких, унизительных задач, решаемых архитекторами на Западе, как считал, например, Ле Корбюзье, здесь клиентом архитектора должен был стать не кто иной, как весь «народ». Число профессиональных возможностей и вариантов представлялось бесконечным. Иногда требовалось значительное время, прежде чем появлялось разочарование. Некоторые, как великий градостроитель Франкфурта Эрнст Май, приехавший, чтобы сделать Магнитогорск образцовым социалистическим городом, запутывались в бюрократической паутине и тонули в хаосе реальной советской жизни, что охлаждало самый горячий энтузиазм. В то же время советские специалисты и чиновники видели в иностранных экспертах опасных для своего статуса конкурентов и, не уставая возмущаться получаемыми теми привилегиями, втайне настойчиво работали над их дискредитацией{562}.

Существовал своего рода параллелизм между взглядом западных сочувствующих на Советский Союз как на страну будущего и собственным советским «американизмом» — широко распространенной в 1920-е годы концепцией, придававшей практически культовый статус современной эффективности и передовым технологиям далекой земли покорителей машин {563} . Часто завышенные ожидания, окружавшие приезд иностранных экспертов в конце 1920-х годов, были вызваны именно американизмом, так как он сопровождал отход от приглашения немецких инженеров для строительства советской промышленности после Рапалльского договора и последовавший после 1927–1928 годов наплыв выдающихся американских технических специалистов. Глубина досады, сменившей эти завышенные ожидания, в свою очередь была обусловлена мощной негативной реакцией на чужаков, которая в 1932 году привела к политическому последствию — прекращению систематического найма иностранцев и сокращению для них выгодных зарплат {564} . [49]

Удивительно, что те, кто был призван вести пропаганду среди иностранцев, проживавших в советской стране (как, например, специальная «Группа по работе среди иностранных рабочих» при ВЦСПС), оказывались горячими приверженцами представления иностранных технических специалистов и рабочих в качестве живых образцов для советских граждан. Они воспринимали цель своего учреждения — стимулирование позитивных воззрений на советскую систему среди иностранцев — как важнейший шаг по превращению представителей Запада в сознательных проводников технических достижений и просвещения. Другими словами, так называемые ответственные работники, чьим заботам вверили политическое «перевоспитание» привлеченных иностранных специалистов и рабочих, сами являлись носителями нередко чрезмерного уважения к профессиональным знаниям и культурному уровню иностранцев. Таким образом, за советскими попытками «догнать и перегнать» скрывалось элитарное и «западническое» поощрение созидательного иностранного влияния. В действительности в этом отношении профсоюзные аппаратчики были всего лишь верными рядовыми солдатами, которые выполняли решение советского политического руководства о предпочтительном найме иностранных специалистов.

Продолжая подчеркивать выдающуюся эффективность западных специалистов — мнение, исходившее из партийных верхов, — 21 ноября 1930 года ЦК партии призвал к организованной «передаче [иностранного] опыта, навыков и знаний советским рабочим»{565}. Незадолго до этого профсоюзная группа поставила себя в положение защитницы иностранных специалистов и потому была щедра на критику «глухой вражды», адресованной последним и довольно распространенной, как выяснили члены группы в ходе проведенного ими в 1931 году двухмесячного расследования в шести промышленных регионах страны. Советский инженерно-технический персонал критиковался в качестве ретроградского, боящегося здоровой конкуренции, а рабочие характеризовались как ксенофобски настроенные, грубые, с затаенной обидой, обзывавшие иностранцев «господами» и т.п. Обратная сторона медали этой яростной враждебности состояла в непомерном уважении к западной квалифицированности, что позволяло некоторым иностранцам легко выдавать себя за профессионалов якобы высочайшего уровня. Именно так поступили один чертежник из Амстердама, выдававший себя за знаменитого голландского архитектора, а также «высококвалифицированные специалисты» Московского автосборочного завода, которые на самом деле являлись обычными конвейерными рабочими по установке сидений на заводе Форда в Детройте{566}.

Хотя иностранные технические специалисты сами провоцировали столь противоречивое отношение к себе, культурные и пропагандистские меры, нацеленные на задержавшихся в стране гостей, были практически идентичны тем, что предусматривались для высоко ценимых краткосрочных визитеров. Например, иностранные рабочие и специалисты, получившие звание «ударников» за особый вклад в промышленное развитие, в 1933–1934 годах были награждены бесплатными круизами на пароходах по Волге. В трех экскурсиях участвовали 613 иностранцев и членов их семей. Хотя места, которые они должны были посетить, все еще страдали от последствий жестокого голода, во всех городах на пути следования парохода заранее делали «генеральную уборку», а почетных гостей встречали с оркестрами. Главные местные профсоюзные чиновники и безымянные «специальные люди» (сотрудники ОГПУ и НКВД) обычно засылались вперед для производства всех необходимых приготовлений — в такие города, как Энгельс, где «классовый враг» был сильнее и мог повлиять на взаимоотношения с иностранными ударниками. Поскольку эти иностранцы и так работали в советской промышленности, они избегали посещения заводов и сосредотачивались на «повседневных культурных достижениях»: детских садах, школах, пионерских лагерях. Однако существовали и весьма важные отличия данного тура от кратких визитов зарубежных гостей. Ожидалось, что почетные иностранцы-резиденты окажут влияние на своих советских коллег, тем самым укрепляя престиж ударного труда и способствуя дальнейшему «интернациональному воспитанию» советских рабочих {567} . [50]

К 1932 году, после того как основной поток въезжающих иностранных специалистов схлынул, тут же проявилось и видимое напряжение в официальных установках относительно западных экспертов. С одной стороны, организация работы по политпросвещению среди иностранцев стала более продуктивной только после этого поворотного момента. На первой Всесоюзной конференции иностранных специалистов, подготовленной Комиссией по внешним сношениям при ВЦСПС и состоявшейся в 1932 году, «почетное место» в строительстве социализма было признано и за «иностранными товарищами». Власти пошли еще дальше, заговорив на языке чистого интернационализма: «Мы не рассматриваем иностранных рабочих и специалистов как иностранцев». С другой стороны, еще одно зловещее заявление заверяло многочисленное собрание, что даже здесь, в этой аудитории, есть иностранцы, планирующие дискредитировать советское государство и прибывшие сюда «с целью стать агентурой мировой буржуазии»{568}.

На конференции 1932 года работа специальной организации — Всесоюзной конторы по снабжению иностранцев (Инснаба) — демонстрировалась как свидетельство особой заботы о последних со стороны партии-государства. Действительно, для обеспечения иностранным специалистам привилегированных условий жизни были предприняты согласованные усилия, хотя в катастрофическом хаосе того времени иностранцы также сталкивались с дефицитом. Однако несмотря на первоначальные намерения Инснаба, магазины системы Торгсина — вплоть до отмены в 1936 году карточной системы бывшие местами сосредоточения дефицитных продовольственных товаров и предметов роскоши — распространились в довольно большом числе только после того, как в 1931 году они были открыты и для советских граждан. В разгар голода, при постоянной нехватке продовольствия, граждане, продававшие ценные вещи или тратившие валюту, присылаемую им из-за рубежа, сформировали для государства активы, перекрывшие, согласно подсчетам Е. Осокиной, расходы на покупку иностранного оборудования для большинства промышленных «гигантов» 1930-х годов. Особая система обслуживания иностранцев быстро приобрела огромную важность для всей внутренней жизни страны. В магазинах Торгсина иностранные дипломаты, туристы и иностранцы-резиденты сталкивались с советской элитой, покупавшей предметы роскоши, и простыми советскими гражданами, голодавшими и вынужденными невыгодно продавать последнее ценное имущество в поиске самого необходимого{569}.