Чтение онлайн

Шоу воспринял призыв Луначарского с большим энтузиазмом, тем более что и ранее уже собирался двигаться в этом направлении. Он не относился к тем многочисленным посетителям Советского Союза, которые в гостях говорили одно, а дома — другое. Для Шоу потребности в самоцензуре не существовало. По существу, то, что он говорил в Советском Союзе, практически ничем не отличалось от замечаний, которые драматург высказывал в своих имевших весьма широкий резонанс выступлениях в прессе и на радио по возвращении из поездки: достаточно упомянуть утверждения об отсталости Запада от СССР, а также резкие возражения против заявлений о голоде, принудительном труде, потемкинских деревнях и отсутствии демократии в Стране Советов (все эти заявления Шоу были впоследствии опубликованы в номере газеты «Правда» от 6 октября 1931 года). А.Я. Аросев писал Сталину из Праги: «Пребывание у нас Бернарда Шоу буквально сумятицу произвело в мозгах здешней убогой интеллигенции. Лучший… представитель оказался глашатаем стремлений СССР»{637}.

Без сомнения, Аросев полагал, что Сталин хочет слышать о триумфе и росте влияния советского государства на Западе.

Драматург выполнил и даже перевыполнил все условия, необходимые для того, чтобы стать большим «другом» Советского Союза. Рассматриваемый визит ознаменовал собой «значительный сдвиг в отношении Шоу к русской революции», поскольку в начале 1930-х годов он постоянно поднимал тему фабианского сталинизма и однозначно оправдывал политическое насилие в СССР. Для советских дипломатов от культуры визит Шоу еще много лет служил одним из лучших примеров того, как приезд в страну социалистического строительства мог оказать «благоприятное» воздействие на известного западного интеллектуала. Так, в 1933 году литературный критик Сергей Динамов включил Шоу в пантеон, где уже красовались Т. Драйзер и Р. Роллан, повторив дуалистическую схему, ранее намеченную Луначарским, — славословия, приправленные приглушенной критикой не совсем коммунистических воззрений «друга». При этом Динамов вполне предсказуемо сделал особый упор на то, что Шоу все еще «стремится понять» СССР и «много еще нужно ему преодолеть». Официальная точка зрения, представленная в предисловии к переводу сочинений Шоу, изданному в 1933 году, содержала ссылку на «великий перелом» в мировоззрении драматурга после его визита в СССР, который позволил ему отбросить свою интеллигентскую нерешительность и присоединиться к лучшим — наиболее просоветским — представителям левой интеллигенции Запада. Луначарский обладал большей эрудицией, чем его последователи, и уже в своей речи, произнесенной во время визита Шоу, сформулировал основные идеологические принципы, в соответствии с которыми ирландский драматург и прочие «друзья Советского Союза», не являвшиеся коммунистами, преподносились советской аудитории в последующие годы{638}.

Два других важнейших деятеля Фабианского общества, Сидней и Беатрис Вебб, вместе создали одно из самых монументальных описаний СССР сталинской эпохи, печально известное своими некритическими оценками, — вышедший в 1935 году двухтомник «Советский коммунизм: Новая цивилизация». Эти два интеллектуала, происходившие из одной и той же страны, принадлежавшие к одному и тому же политическому течению и даже являвшиеся, как упоминалось выше, супругами, в своих симпатиях к сталинскому Советскому Союзу руководствовались различными мотивами и, соответственно, по-разному реагировали на бурные события 1930-х годов, о чем можно судить по весьма любопытным записям в дневнике Беатрис Вебб. Так, Сидней, увлекавшийся социальной инженерией, был восхищен стоящей на службе социализма всепроникающей государственной машиной и вдохновлен проектами советской плановой экономики. Как было отмечено в досье на С. Вебба, составленном сотрудниками ВОКСа в 1934 году, в первоначальной редакции книга супругов называлась «Конституция советского коммунизма», что являлось явным напоминанием об их работе «Конституция для Социалистического Содружества Великобритании», опубликованной в 1920 году и посвященной темам социальной инженерии. В то время как Шоу во всеуслышание окрестил Сталина «фабианцем», Веббы — намного более осторожно, но в столь же личностной манере — изображали советскую систему в виде практической реализации созданной ими ранее концепции демократического, кооперативного общества. Только так можно объяснить то, что в их книге 1935 года сталинизм был представлен в первую очередь как вершина развития потребительской кооперации и «общественного потребления». Даже термин «цивилизация», который они в конечном итоге вставили в подзаголовок своего труда, представлял собой своеобразную отсылку к их же работе «Упадок капиталистической цивилизации», опубликованной в 1923 году и направленной против неравенства и бедности{639}. Таким образом, Веббы, подобно Шоу, увидели в советском коммунизме осуществление тех принципов, которые они отстаивали на протяжении всей своей жизни. При этом для Беатрис, которая, так же как и Сидней, находилась под влиянием позитивизма, утилитаризма и эволюционной социологии (как и Беатрис Поттер, в молодости она училась у самого Герберта Спенсера), привлекательность советского строя базировалась на несколько иных основаниях{640}. В глубине души ее больше всего притягивали идеи справедливости, товарищеского коллективизма и равенства.

Пока Шоу пытался компенсировать свои неудачи на политическом поприще при помощи прославления «людей дела» диктаторского склада, Беатрис Вебб старалась склонить интеллектуалов-фабианцев на сторону большевиков и рассматривала бесстрашную самоотверженность русских как упрек в свой адрес, вызванный ее привилегированным положением в обществе. Действительно, знаменитая умеренность Веббов и их аскетический отказ от аристократической роскоши уже давно стали общим местом. «Начинаем по-настоящему работать над “Советским коммунизмом”», — написала Беатрис в своем дневнике 11 мая 1933 года, сославшись тут же на недавно прочитанные работы Ленина и биографию Крупской:

В другой записи, от 16 июля, Беатрис продолжила свои рассуждения о фабианцах как о квинтэссенции качеств уважаемых и успешных фигур, относящихся к высшему классу общества («самые сливки британской буржуазной морали») и обладающих «почти комическим самодовольством». В то же время она продемонстрировала явную гордость за то, что именно эти люди стали «самыми эффективными истолкователями и защитниками» советского коммунизма — это компенсировало былой недостаток у них революционной жертвенности. Дневник, который Беатрис Вебб вела в 1930-е годы, хорошо показывает процесс усвоения ею своего статуса «друга» Советского Союза. Она отмечала, что дружба с СССР начала играть решающую роль в их с супругом общественной жизни (которая всегда была продолжением их политических пристрастий), поскольку «узкий кружок тех, кто хотел видеться с нами», в основном состоял из «друзей России»{641}. Если Шоу прославлял сильного вождя, а Сидней Вебб поклонялся системе, Беатрис много размышляла об «образе всеобщего братства», который она обнаружила в далеком сообществе революционно настроенной интеллигенции{642}.

Супругам Вебб, когда они в начале 1930-х годов приступили к работе над масштабным исследованием «Советский коммунизм», было уже за семьдесят, и Беатрис в своем дневнике призналась в том, чего нельзя было высказать на публике: их грандиозная работа, по ее словам, представляла собой ложное начинание, для которого у них никогда не было достаточных средств и возможностей. Тем не менее этот труд должен был явиться чем-то вроде «предварительной разведки на новом острове, проводимой знающим геологом» и «придать пикантности» закату дней супругов Вебб. Кроме того, проблема данного исследования была отчасти исчерпана, когда Веббы предположили, что советская система представляла собой реализацию проектов, созданных их собратьями-интеллектуалами, и воплощала в реальной жизни воображаемую конституцию британского социализма, которую разработали сами супруги. При этом решающим свидетельством того, как на самом деле работала рассматриваемая система, были описания, созданные ее создателями и содержавшиеся в многочисленных документах, получаемых из Советского Союза. Вполне официально опубликованные статистические данные советского государства, слепо включенные в работу Веббов, лишь частично были собраны во время их визита в СССР в 1932 году и в ходе поездки Сиднея в 1934-м. Остальные же «горы материалов» на протяжении трех лет «систематически» поставлялись супругам советским послом в Лондоне И.М. Майским по дипломатической почте{643}.

Конечно, Веббы могли периодически быть весьма наивными, но совсем легковерными их назвать нельзя. Они начали работать над своей книгой в 1933 году, когда пресса пестрела сообщениями о голоде в СССР. Племянница Беатрис, Кэтрин Доббс, была замужем за Малькольмом Маггериджем, поначалу просоветским журналистом газеты «Manchester Guardian», который в 1932 году совершил путешествие на поезде по Украине и Кавказу и при этом тайно пересылал свои заметки дипломатической почтой, а по возвращении опубликовал одно из самых откровенных описаний страшного голода в СССР из когда-либо издававшихся в англоязычном мире. «За этим дымом необычно злобного, но явно искреннего обличения Малькольмом советского коммунизма, без сомнения, скрывается какой-то огонь, — писала Беатрис 29 марта 1933 года. — Лично меня настораживает то, что у нас нет никаких доказательств обратного, а также то, что жестокие чистки в Коммунистической партии и страстные мольбы о более глубокой и последовательной работе на сельскохозяйственном фронте явно отражают страх перед катастрофой»{644}. И эта мысль не была единичной. На протяжении всех 1930-х годов в своем скрытом от посторонних глаз дневнике Беатрис постоянно выражала сомнения относительно Советского Союза, изъяны которого она могла объяснить лишь жестокостью и отсталостью населения, т.е. его «темной стороной»{645}. Супруги Вебб приезжали в Советский Союз (как вместе — в 1932 году, так и один Сидней — в 1934-м), страстно желая найти упомянутые выше «доказательства обратного» и мечтая получить их из первых рук, что помогло бы им отвергнуть тревожащие их обвинения. В частности, для Сиднея визит в СССР представлял собой возможность увидеть, как новая социальная система функционирует в реальности, — и, соответственно, каждое образцовое учреждение, посещенное им, демонстрировало, что проект действительно работает. Так, 19 сентября 1934 года Вебб побывал в двух колхозах, специально созданных для визитов иностранцев, — «Путь Ильича» и колхоз им. Ленина. Эти экскурсии полностью рассеяли его сомнения. Сопровождавший Сиднея гид ВОКСа записал его восклицание: «Какой гнусностью представляется после этого распространение легенды о голоде и нищете в СССР!»{646} Более того, определенное внимание отрицанию голода в Советском Союзе Веббы уделили в своих публикациях. В частности, они преуменьшали значение голода, именуя его «частичным неурожаем», и упоминали о пассивном крестьянском «саботаже», который, к сожалению, сделал необходимой безжалостную «ликвидацию» кулаков{647}.

17 сентября Сидней Вебб нанес визит председателю ВОКСа Аросеву и представил ему готовые части книги «Советский коммунизм» для внесения в них поправок и замечаний. Вебб показался Аросеву «дружественно и хорошо расположенным». Председатель ВОКСа уклонился от ответов на вопросы англичанина об украинском сепаратизме и сделал основной упор на «блестящие успехи нашей коллективизации», а Вебб, в свою очередь, с готовностью смеялся, когда Аросев острил по поводу реакционных взглядов западных интеллектуалов. Кроме того, прочитать еще не законченную книгу Сидней попросил и своего гида от ВОКСа — и внести в нее все исправления, какие тот сочтет необходимыми. При этом черновики нескольких глав, которые англичанин передал Аросеву, были также направлены в Институт советского права для получения комментариев от экспертов {648} . [56] Впрочем, даже имея все эти свидетельства дружественной позиции Вебба во время его визита 1934 года, советские посредники проявили удивительную осторожность перед публикацией окончательного варианта его книги. Составленное ВОКСом в 1934 году досье на Сиднея Вебба отличалось весьма сдержанным тоном, хотя в общем и целом характеризовало его отношение к СССР как «благоприятное». Аросев был не уверен, стоит ли ВОКСу давать какие-либо комментарии по рукописи Вебба, поскольку полным текстом организация не располагала. Обращаясь к Кагановичу за инструкциями, Аросев был искренне озабочен: «Это будет лишь часть его книги, остальная же часть… может быть в известной мере и степени направлена и против нас» {649} . Это лишний раз указывает на то, что даже к самым преданным друзьям советское руководство продолжало относиться с большим подозрением, а статус «друга» СССР мог быть окончательно подтвержден только для тех деятелей, которые однозначно доказали преданность советскому строю в своих публикациях и открытых заявлениях.

Книга «Советский коммунизм» супругов Вебб критиковалась в советских изданиях за фабианское неприятие насильственной революции и изображение партии как смеси «религиозного ордена» и корпоративной или профессиональной организации. На более чем 1100 страницах «Советского коммунизма» было предостаточно неудобных моментов и отклонений от партийных идеологических установок — включая, например, упоминания о «преследованиях интеллигенции», применении террора и «искусно поставленных» показательных процессах, — в силу чего этот труд, переведенный на русский язык уже в 1936 году, так и остался недоступным для широкого советского читателя{650}. В мае 1936 года русский перевод опуса Веббов был вынесен на обсуждение Политбюро, которое, рассмотрев заметные в книге фабианские отклонения, приняло решение о ее издании небольшим тиражом, в 2–3 тыс. экземпляров, и распространении по предварительно утвержденному списку (тут же, однако, была отвергнута предложенная Радеком хитрость: объявить в прессе о публикации книги, но показать широкой общественности лишь несколько экземпляров, выставленных в витринах книжных магазинов){651}.

Супруги Вебб начали свою работу сразу же после проведения коллективизации, а закончили накануне начала показательных судебных процессов в Москве и последовавшего за этим заключения пакта между Советским Союзом и нацистской Германией. Беатрис, рассматривавшая свою поддержку сталинского режима как исполнение долга товарищеской справедливости, была совершенно раздавлена событиями конца 1930-х годов, и все сомнения, мучившие ее на протяжении предшествующих лет, всплыли на поверхность, обернувшись жаждой возмездия. Московские процессы были для нее «отвратительными», «шокирующими» и «абсолютно непостижимыми», объяснить их она могла лишь неспособностью Советов отречься от собственного средневекового прошлого. При этом Беатрис очень хорошо понимала, что любое объяснение со ссылкой на отсталость русских не вполне согласовывалось с тем, что в ее книге советский коммунизм прославлялся как некая новая цивилизация. Еще более печальным оказался момент, когда Беатрис Вебб узнала о пакте Молотова — Риббентропа, это был «день священного ужаса»: «Дьявол одержал легкую победу. Сталин и Молотов стали главными злодеями». Ей хотелось умереть: «Конечно, теперь постаревшие и одряхлевшие Веббы, провозгласившие советский коммунизм новой цивилизацией и надеждой человеческого рода, могут уйти из жизни с улыбкой?» Сидней же и при этом оставался невозмутимым. Для него решающими являлись не текущие события, а историческая трансформация, которая была запущена политическими и экономическими институтами советского общества. «Мне [пакт Молотова — Риббентропа] представляется самой черной трагедией в человеческой истории, — писала Беатрис, — а Сидней заявляет, что через сто лет об этом эпизоде все забудут. Он отказывается предаваться унынию»{652}.