Чтение онлайн

По завершении первой пятилетки инвестиции в наем иностранных специалистов резко сократились, а вместе с этим стали увядать и мечты о том, что иностранцы помогут совершить громадный скачок вперед, перевоспитывая советских рабочих. Значительное число резидентов покинули страну, когда ограничения или запрет на оплату труда в твердой валюте стали систематическими. Эта самопроизвольная, но довольно предсказуемая эмиграция была дополнена активной высылкой «ряда фашистских элементов, разлагающих типов [и] подозрительных лиц». Неудивительно, что те, кто оставался в стране к 1933 году (согласно отчету, общее число иностранных специалистов и рабочих составило более 16 тыс. человек, 50% из которых являлись немцами или австрийцами, а 25% — американцами), имели в своих рядах немало иностранных коммунистов и сочувствующих{570}. Вследствие этого данная группа была более других открыта для специальных советских культурных и идеологических программ, разработанных для иностранцев, длительное время проживающих в СССР. Однако к середине 1930-х годов некоторое количество даже преданных иностранных сочувствующих и коммунистов вынуждены были уехать — когда их стали заставлять принимать советское гражданство. Дошло до того, что и некоторые германские левые предпочли рискнуть и вернуться в нацистскую Германию{571}. К тому времени ранняя волна надежд на экономическое чудо, поднятая массовым приездом «передовых» людей с Запада, разбилась о стену советских трудностей и негодования, вызванного дороговизной этих иностранцев. На смену иллюзиям первой пятилетки пришли интернационалистские мечты, соответствовавшие расцвету эпохи Народного фронта.

Многим активистам в водовороте «великого перелома» представлялось вполне возможным, что международные культурные инициативы больше не будут, как это зачастую случалось ранее, изолированы от внутренних пропагандистских кампаний по пролетаризации и большевизации. В результате Шахтинского процесса миссия ВОКСа по влиянию на иностранцев (некоммунистов и непролетариев), сформулированная и столь энергично отстаивавшаяся Каменевой, в очередной раз была поставлена под вопрос. Казалась как минимум странной защита необходимости добиваться расположения со стороны тех самых групп, которые рассматривались в качестве носителей «заразы» внутри страны. Одна из целевых установок ВОКСа 1929 года основывалась на формуле «трудовой интеллигенции», на которую предполагалось влиять в рамках массовых, а не элитных организаций, являвшихся «более радикальными и более нам близкими по социальному составу»{572}.

Ставки в этих дискуссиях оказались весьма высоки еще и потому, что в 1929 году ВОКС, как и другие государственные учреждения, был охвачен чистками. Семнадцать сотрудников, включая шестерых членов партии, были уволены. Вдобавок были уволены многие самые ценные сотрудники ВОКСа, причем как члены партии, так и представители беспартийной интеллигенции, например Анатолий Луначарский и Сергей Ольденбург. Эти люди, вполне компетентные для работы с иностранными гостями, нередко не обладали необходимыми партийными и пролетарскими качествами, что повышало уязвимость всей организации. «Проверка» восьмидесяти сотрудников центрального аппарата ВОКСа, проведенная в январе 1931 года, выявила, что 75% их не являлись членами партии и лишь 10% смогли подтвердить свое пролетарское происхождение{573}.

В 1929 году в разговоре со своими сотрудниками преемник Каменевой Федор Петров выразил беспокойство относительно основной задачи ведомства. Он признался, что «самоизоляция» ВОКСа от иностранных рабочих и коммунистов кажется «несколько странной» и оставляет после себя сомнительный «привкус». Однако в заключение Петров отметил, что тактическое маневрирование сейчас важно как никогда. На бурном общем собрании служащих ВОКСа, созванном в 1930 году, как раз на пике «великого перелома», Петров высказал мысль о том, что основная задача «нашей работы внутри страны» должна состоять в «наступлении на буржуазную культуру». Что касается международных вопросов, то нетерпеливым критикам он напомнил: «более компетентные органы» — т.е. партийное руководство — лучше знают, когда следует говорить об «оппортунизме», а когда — о допустимом идеологическом «маневрировании»{574}.

Из этого вытекает, что даже в угаре «великого перелома» никогда, пожалуй, не ставилась под вопрос первостепенность задачи привлечения «буржуазных» сочувствующих иностранцев, особенно учитывая возможности, открывшиеся в результате Великой депрессии и первой пятилетки. Тем не менее внутренние трения и различные пертурбации действительно ощутимо влияли на внешнюю активность. В 1931 году была предпринята попытка формально дополнить основные цели ВОКСа, закрепленные в уставе организации от 1925 года. Теперь официальным назначением Общества должно было стать «воздействие через различные каналы на непролетарские слои за границей в целях борьбы с интервенционистскими и вообще враждебными Советскому Союзу и социалистическому строительству настроениями»{575}. Другими словами, стало вполне возможно свести все задачи ВОКСа к борьбе с антисоветскими взглядами и даже к отдельной кампании, пропагандистски разоблачавшей интервенционистские планы в начале 1930-х годов. Режим пропагандистских кампаний, запущенный в годы «великого перелома», изменил традиционные способы работы с иностранцами.

Характерной чертой этого режима оказалось упразднение сдержанного, основанного на фактах тона, заданного Каменевой для публикаций ВОКСа 1920-х годов. Все более резкое повышение тона печатных материалов — путь, проторенный советской печатью и пропагандой в целом, но также это было следствием невозможности ввести хоть какие-то концептуальные ограничения на использование пропаганды. Пример, весьма подходящий для иллюстрации данного вопроса, — Бюллетень ВОКСа, публиковавшийся на русском, немецком, французском и английском языках. Хотя Каменева неоднократно требовала «давать… в спокойной форме информацию, а не агитки» {576} , [51] достичь этого было нелегко. Бюллетень, как и все материалы, создававшиеся для распространения за границей, содержал публикации на разные темы, объединенные основной формулой: показывать в благоприятном свете связь советских культурных достижений и социально-политической системы. Именно потому, что данный орган не был агитационным по форме, возрастал соблазн использовать его немалый потенциал для убеждения сомневающихся. Отдел печати ВОКСа все чаще и чаще обращался к Бюллетеню для выброса на Запад контрпропаганды {577} . Ставки еще более повысились, когда внешние операции ВОКСа в конце 1920-х годов заметно расширились — его Бюллетень к 1929 году распространялся в 63 странах на английском, французском и немецком языках тиражом более 100 тыс. экземпляров. Контрпропаганда была дополнена назойливой идеологической мобилизацией, свидетельствовавшей о том, насколько резко «великий перелом» стер в издательской и образовательной сфере границы между традициями агитпропа и более утонченными жанрами — теми, менее навязчивая манера которых была рассчитана на узкоэлитарную аудиторию {578} .

Отныне главным приоритетом становилась мобилизация всех международных контактов для проведения кампаний особого рода. Подходы и требования, обычные для откровенной пропаганды, распространились и на ранее обособленные от нее, т.е. элитарные и «высокие» эпистолярные, жанры. Режим кампаний пошел гораздо дальше контркампаний 1920-х годов против эмигрантов и зарубежных «критиканов», поскольку теперь на все слои зарубежной аудитории обрушивались потоки публикаций и посланий, в которых затрагивалось лишь ограниченное число приоритетных тем.

Главной среди этих тем была постоянная тревога по поводу враждебного капиталистического окружения и угрозы военной интервенции на территорию СССР. Показательный процесс так называемой Промышленной партии, развернувшийся в 1930 году с привлечением ведущих инженеров, на котором ранее неприкосновенные «буржуазные специалисты» оказались обвиненными во «вредительстве» с целью подготовки государственного переворота, стал основным источником вдохновения для разработки тематики борьбы со злобными интервентами. Сам Сталин проявил большой интерес к стенограмме показаний и выбитых признаний одного из обвиняемых по этому делу: она касалась тайных замыслов организовать помощь со стороны франко-польско-румынской армии, готовой вторгнуться на территорию СССР. Вождь приказал предоставить данные материалы сотрудникам Коминтерна и поднять массовую общественную кампанию против вооруженной интервенции{579}. В ВОКСе эту кампанию восприняли как наиважнейшую и широко использовали для ее развертывания не только свой Бюллетень, но и циркулярные письма во все подконтрольные общества дружбы. Целью кампании было «показать перед лицом заграничной общественности, что опасность интервенции превратилась сейчас в непосредственную угрозу… самому существованию СССР»{580}. В 1931 году этому было уделено приоритетное внимание — проводили «ударную» кампанию и даже разработали особую экскурсию по Москве с целью продемонстрировать иностранцам потери, которые принесло бы ожидавшееся вторжение. Резкий тон призывов, определявшийся как «боевой и политически заостренный», недвусмысленно рекомендовался для всех публикаций, тогда как статей «узкоинформационного характера» необходимо было избегать{581}.

Режим кампаний, достигший своего пика в 1930–1931 годах, принес значительные результаты — хотя вовсе не обязательно среди тех деятелей культуры и интеллектуалов, которые имели особое влияние на заграничное общественное мнение и на которых ВОКС нацеливался прежде всего: ведь теперь их просили поверить в то, что их родные страны находятся на грани объявления войны СССР. Новый режим кампаний подорвал ранее существовавший скрытый компромисс, когда советская культурная дипломатия сплачивала зарубежных некоммунистов для защиты социалистического отечества, пытаясь приблизить их при помощи культурных и профессиональных интересов, что столь часто подталкивало их к установлению контактов с СССР. Возможно, главнейшее влияние кампании против интервенции заключалось в эффекте бумеранга, поскольку она создавала важные прецеденты для руководства советской культурной дипломатией. Во-первых, неразрывная связь между внутренними «вредителями» и «капиталистическими интервентами» была не только декларирована на показательном процессе, но и заложена в содержание пропаганды, нацеленной на весь остальной мир. Эта интернационализация врага нарушила шаткое равновесие между подозрительностью и мессианским проповедничеством, всегда существовавшим в советском подходе к внешнему миру и явно присутствовавшим в некоторых формулировках о месте иностранцев, связанных с советской политической культурой.

Во-вторых, защита социалистического отечества безоговорочно ставила интересы Советского Союза превыше всего, поскольку, как гласил один из главных тезисов данной кампании, интервенция грозила «гибелью не только СССР, но и будущему всего человечества»{582}.

В этом восприятии обороны СССР как высшей ценности можно разглядеть непосредственные корни сталинского комплекса превосходства, который получил свой аналог в виде дальнейшей переориентации международного коммунистического движения в сторону интересов советского государства. По необходимости мобилизация сочувствующих иностранцев для защиты СССР подразумевала признание советского превосходства, однако стратеги из ВОКСа, воодушевленные масштабной индустриализацией, требовали большего. Как было указано в отчете 1930 года, «каждый иностранец, побывав у нас, неизбежно должен… признать», что экономический кризис в Западной Европе и США ведет к неминуемому «упадку буржуазной культуры и цивилизации»{583}. Желаемые результаты подобных кампаний, как они формулировались для внутреннего употребления во множестве документов того времени, были вполне «статистическими»: подтолкнуть некоторый сегмент западного общественного мнения к оппозиции непосредственному военному вторжению на территорию СССР и таким образом нейтрализовать западное общественное мнение в целом на случай серьезного конфликта.