Чтение онлайн

Появлялись ли в Моравии византийские миссионеры до Кирилла и Мефодия? На такое предположение [489] могут навести слова из письма Ростислава к Михаилу III, что к мораванам приходили многие «проповедники… из грекъ» [490] . Однако более широкий контекст этого письма родит сомнение: византийцы в нем противопоставлены всем предшествующим миссионерам, приходившим в Моравию, в том числе и «грекам», которые тем самым византийцами не считаются. Были ли они ирландцами [491] , посланцами Аквилейского патриархата в Итахци или православными монахами из Болгарии [492] , сказать трудно. Главное для нас — они не были византийскими миссионерами [493] .

Говоря о кирилло–мефодиевском посольстве вообще, надо признать, что оно занимает совершенно уникальное место в византийской истории. Видимо, следует отвергнуть широко распространенное мнение, разделявшееся, среди прочих, великим Г. Острогорским, будто «Моравская миссия — впечатляющее и очевидное проявление византийской религиозной и культурной экспансии» [494] . Как ни странно это звучит, поездка солунских братьев была, с византийской точки зрения, скорее частным эпизодом, нежели интегральной частью глобального миссионерского проекта [495] . В сущности, Константин и Мефодий, пока жили в Византии, не были даже церковными иерархами, а когда стали ими, то служили не по греческому, а по римскому обряду. Наконец, невозможно считать полной случайностью тот факт, что ни один современный греческий источник не упоминает о солунских братьях ни единым словом! Опять мы сталкиваемся с пресловутым «молчанием века».

Предоставленные собственной участи, лишенные имперской поддержки, православные учителя оказались еще и в состоянии острого конфликта с немецким духовенством, т. е. «франками», которые получали поддержку от соседней Восточнофранкской империи. О том, как работал в Моравии Мефодий и его ученики, можно судить по Житиям КонстантинаКирилла и Юуимента Охридского, а также по составленному при участии греков юридическому памятнику — «Закону судному людем». Из этих источников видно, что греки, несмотря на то, что находились в Моравии без особой политической поддержки, с первого шага предъявляли к варварам такие же требования, как и к подданным императора (впрочем, это не покажется странным после всего, что мы знаем о «Законах химьяритов», см. выше, с. 91). В первую очередь это относилось к брачным правилам: запрещалось иметь более одной жены, запрещалось жениться на сколь угодно дальних родственниках, на кумовьях и т. д. Носитель византийской церковной доктрины, автор Пространного Жития Константина, обвиняет «франков» в том, что они мораванам «не браняхоу… женитв бещисленых творити». А в грекоязычном Пространном Житии Климента «франки» обвиняются в том, что они потакают князю Святополку в его «омерзительных совокуплениях» [496] . Византийские миссионеры проявили достойную восхищения принципиальность: они не делали разницы ни между знатью и простыми людьми, ни между неофитами и византийцами. «Закон судный людем» устанавливал за нарушение брачных норм те же наказания, какие существовали в давно христианизованном византийском обществе. Все это не могло не отпугивать славянскую знать от греческих клириков [497] и стало одной из причин конечной неудачи всего кирилломефодиевского проекта. После смерти Мефодия одни его ученики были изгнаны из Моравии, а другие проданы в рабство.

Со своей стороны, Империя после отправки братьев в Великую Моравию не выказывала никакого интереса к судьбе всего предприятия. Константинополь не претендовал на включение этой страны в свою церковную юрисдикцию, не конфликтовал с Римом по поводу латинского обряда, введенного в Моравии, не защищал своих посланцев, когда они стали подвергаться гонениям со стороны «франков». Такое равнодушие особенно поражает, если сравнить его с той страстной заинтересованностью, какую проявил Константинополь в ходе конфликта с Римом из-за крещения Болгарии (см. ниже). Кстати, единственный случай, при котором Византия вспомнила о кирилло–мефодиевском проекте, также связан с Болгарией: когда проданные в рабство ученики Мефодия были выставлены на продажу на невольничьем рынке в Венеции, представитель императора Василия I выкупил их, а затем, согласно славянскому Житию Наума, «отвел в Константинополь и сказал о них царю Василию, и [тот] возвратил им обратно их чцны: сан пресвитеров и диаконов, которые были у них прежде… Некоторые из них отправились в Болгарскую землю» [498] (ср. ниже, с. 168). Как мы видим, Константинополь умел действовать весьма оперативно — просто Моравия совершенно его не интересовала; то, что пишет об этой стране Константин Багрянородный в X в., свидетельствует: Империя не рассматривала эту страну как сферу своего религиозного или политического влияния [499] .

На территории, которую в начале VII в. заселилиславяне, а к концу того же столетия завоевали булгары, имперская церковная организация рухнула, но осталось значительное число местных христиан. Влияние греческого субстрата на пришельцев, в том числе и влияние религиозное, прослеживается с начала IX в. [500] . Впоследствии христианская лексика болгарского языка оказалась целиком греческой [501] , как и аромунского [502] . Три века спустя греческий архиепископ Болгарии Феофилакт, описывая первоначальную христианизацию болгар, делал упор именно на «низовых» контактах: «Болгары, преданные скифскому неразумию, не слышали имени Христова… А находившиеся под их властью христиане, державшиеся отеческой веры, при всяком общении с ними излагали учение Христа и, наскодь. ко возможно, приоткрывали им свет Евангелия» [503] .

Помимо местных христиан, инициаторами миссии становились, как обычно, пленные. Вот как описано рабство в Бод. гарии святого Власия Аморийского: «Недавно засияла для них проповедь (… ) и свет благочестия со всех сторон повел к истине, в особенности тех, кто более горячо любил Христа. Из-за этого особое радушие окружало его и он стал известен прочим князьям скифов. А они, изумляясь любви этого юноши к Богу, все более и более утверждались в вере» [504] . Согласно Феофилакту, болгарский принц Энравота, находясь под впечатлением от религиозной стойкости греческого пленника Кинимона, «полюбил этого мужа и, часто с ним беседуя, расспрашивал о христианской вере», а потом крестился сам и даже принял мученичество [505] .

Итак, роль греков в христианизации этого района Балкан огромна — однако совершенно нет данных о целенаправленной миссионерской активности византийцев среди болгар. Например, святой Иоанникий был в 825 г. послан в Болгарию — но лишь для переговоров об освобождении византийских пленных [506] .

Крещение Болгарии произошло в середине IX в. в несколько этапов, в сложном противостоянии с Римской церковью. Продолжатель Феофана подробно описывает различные фазы этого процесса. Вот его рассказ о крещении князя Бориса в 864 г.: «Написала [императрица] Феодора архонту Болгарии Борису и настоятельно попросила его разыскать… некоего монаха по имени Феодор, по прозвищу Куфара (он незадолго до того попал в плен) и… за любой выкуп отослать его к ней. Тогда и Борис воспользовался поводом и попросил через послов за свою сестру, плененную раньше ромеями и жившую тогда в царском дворце. Та же, счастливо обращенная в веру, обученная за время плена грамоте, да и вообще весьма уважавшая христианский чин, богопочитание и наше учение, как вернулась, не переставая стала молить брата, взывать к нему и бросать в Бориса семена веры. Борис же (а был он уже немного наставлен упомянутым Куфарой и знаком с таинствами) отправил монаха и в награду получил сестру. Впрочем, он остался, каким был, коснел в безверии и чтил свое суеверие. Однако бич божий (это был голод, когда перевоспитываются и отлучаются от зла люди грубые и земной природы) постиг и изнурял его землю. И велел он призвать на защиту от беды Бога, того самого, коего постоянно чтили и восславляли его сестра и Феодор. Избавившись же от бед, обратился к богопочитанию, сподобился в купели второго рождения и переименован был в Михаила, по имени царя — и все от руки посланного ему из царицы городов архиерея» [507] .

Так случилось первое крещение Болгарии. Заметим, что цитированный текст не упоминает в этом случае ни о какой византийской инициативе; данный рассказ соответствует обычной парадигме обращения через заложников и пленных. Указана и еще одна важная причина, толкнувшая варваров к новой вере, — голод. Этот резон приводят и другие источники. Вот рассказ Иосифа Генесия: «Предводитель болгар склонился к миру… А его подданные страдали от голода… настолько, что все они легко дали себя подвигнуть даже (, ) на христианское крещение. Их вождь выбрал называться Михаилом по имени императора, когда были туда посланы некие уважаемые архиереи ради укрепления основ христианской веры » [508] . В том же тоне рассказывает и автор Жития патриарха Игнатия: «Тогда болгары, по Божьему промыслу изнуренные голодом, да заодно и умащенные подарками самодержца , сложили оружие и прибегли к святому крещению» [509] . Общий тон всех без исключения многочисленных источников, повествующих о крещении Болгарии [510] , состоит в превознесении Божьего вмешательства, в Признании роли голода, наконец, в расхваливании императорской дипломатичности или пропаганды со стороны близких но ни слова не говорится о роли византийских миссионеров! Мало того, греческие источники явно дают понять, что, не будь чрезвычайных обстоятельств, болгары ни за что не приняли бы христианства. О том, что крещение Болгарии не было заранее спланированной акцией, можно заключить и из того, что Фотий называет его «невероятным» [511] .

Однако мы изложили не весь рассказ Продолжателя Феофана, закончим прерванную цитату: «Рассказывают также следующее. Князь Борис… пожелал в одном доме, в котором нередко останавливался, нарисовать картину, дабы днем и ночью иметь услаждение для глаз. Такое желание им овладело, и он пригласил одного монаха–художника из числа наших ромеев ( ’ ) по имени Мефодий, а когда тот к нему явился, по некому провидению божию велел писать… что сам захочет с условием только, что эта картина должна вызывать страх и ввергать зрителей в изумление. Ничто не внушает такого страха, знал художник, как второе пришествие, и потому изобразил именно его, нарисовав, как праведники получают награды за свои труды, а грешники пожинают плоды своих деяний… Увидел Борис законченную картину, через нее воспринял в душу страх божий, приобщился божественных наших таинств и глубокой ночью сподобился божественного крещения . О его крещении стало известно, и оно вызвало восстание всего народа. Неся на груди знак Божественного креста, Борис с немногочисленными соратниками разбил мятежников, а остальных уже не тайно, а вполне явно обратил в ревностных христиан. Приняв богопочитание, Борис пишет госпоже о земле… и дерзко просит о ней Феодору, поскольку-де их теперь уже не двое, а один, ибо связаны они верой и нерушимой дружбой, а за это обещал покориться ей и блюсти вечный и незыблемый мир. Она благосклонно его выслушала и отдала пустовавшие тогда земли..· Таким образом была обращена к благочестию вся Болгария, и сам Господь призвал их познать Бога, и все это от малой искры и малой напасти. Таким образом обещана была болгарам ромеЙская земля, и они вступили с нами в нерушимое сообщество» [512] ·

Данный рассказ, хотя и носит явно легендарный характер, сoдержит любопытное свидетельство сознательного и тонкого миссионерства: художник Мефодий осуществляет подспудную христианизацию наглядными методами. Впрочем, и здесь начальная инициатива исходит от варвара.

Вот как описывает крещение болгар Феофилакт Охридский: «Борис крестится и принимает после святой купели имя Михаил, желая, как они сами говорят, сделать приятно василевсу ромеев… вместе с ним крестились и те из болгарского рода, которые выделялись среди других влиянием и богатством. А потом уже светоносное очищение приняли и остальные, за исключением тех, кто был уж вовсе звероподобен , но и этих [князь]… жестоко обуздав, подверг божественному крещению» [513] .

Первоначальная попытка насадить греческое христианство в Болгарии оказалась весьма неудачной. Греки были явно не готовы к кропотливой миссионерской работе. О том, до какой степени две стороны разговаривали на разных языках, можно судить по обширному письму вышеупомянутого патриарха Фотия к новокрещенному князю Борису [514] . Оно являлось ответом на не дошедший до нас запрос князя. Фотий в своем послании почти не затрагивает тех практических тем, которые волновали болгар. Патриарх хвалит Бориса за его христианизаторские усилия и сравнивает варварского правителя с Константином Великим, но единственный реальный наказ, который он удосуживается дать, это проклятие многоженству. Все остальное письмо есть риторический экзерсис о характере царской власти и о том, что ни единый кирпичик не должен быть вынут из здания христианства без угрозы полного его обрушения [515] . Высокомерный, никак не миссионерский тон послания Фотия отражал общий настрой греческого клира в Болгарии. Поведение ромеев было настолько вызывающим, что уже в 866 г. князь решил отказаться от их Услуг и обратился к Римской церкви.