Чтение онлайн

Но если взглянуть иначе — все же на дворе восемнадцатый век стоит, и почитание императора, при котором водрузили крест на Святую Софию, всеобщее, и чуть ли не как обожествление. А среди православных балканских народов и бывших крепостных крестьян так вообще преклонение, как перед досточтимой иконой.

— И тебе не хворать, садись, предложение к тебе есть. Есть у меня для тебя два назначения — в первом ты едешь командовать нашими войсками в Палестине. Через три года война грянет нешуточная с османами, давить их будем, пока сила у нас и новое оружие имеется!

Иван Антонович редко кому говорил на «ты» — это воспринималось всеми как знак величайшего доверия со стороны императора. А потому ценилось подданными невероятно.

— А второе назначение, государь?!

Полководец хитро прищурил правый глаз, показывая всем своим видом готовность исполнить любое поручение.

— Тогда дам не две дивизии, а два полка стрелков, да три батальона егерей, да подкреплю гусарами и уланами, да пяток донских казачьих полков придам в помощь. Правда, супостата будет много, злобен он и вельми хитер, и воевать подло будет, в спину при оказии стрелять!

— Поляки что ли сызнова каверзу придумали? Так вроде спокойно пока сидят. Но если проучить надобно, то поучим!

Суворов удивленно выгнул брови, вопросительно взглянул.

— Если бы поляки?! Куда подлее народец! И мыслю я — ежели им урок добрый не дать, то много наши потомки с этими мерзавцами горя хватят — усилятся они к этому времени безмерно и многие наши владения оттяпают! Так что их сейчас бить крепко надобно, чтоб мозги вышибить, да нашим с тобой правнукам облегчение великое сделать!

— Посылай меня, государь, дело вижу, крайне скверное выйдет, раз ты такое мне поведал, — Суворов стал серьезен, маленький полководец буквально сжался как перед броском, глаза грозно заблестели.

— Оные мерзавцы чтоб туземцев с земель согнать хитрую каверзу придумали — раздают им одеяла, которыми больные оспой укрывались. А как индейцев мор всех приберет, их земли быстро занимают. Скоро до наших владений так доберутся, христопродавцы, и будет нам от таких подлостей горе великое в будущем.

— Ах, вон оно что, — голос Александра Васильевича не сулил будущему его противнику ничего хорошего — суть дела гениальный полководец уловил моментально. А потому деловито уточнил:

— Мыслю я, великий государь, таких врагов изничтожать сразу надо! И такой ужас на них навести, чтобы сами, те, кто останется, под твою руку попросились охотно. И где же народ сей пакостный обитает?

— На той стороне океана, в Новом Свете! Тринадцать колоний решили власть английской короны больше не признавать, налогов никаких не платить, а жить свободно! Я бы заплакал от радости — сам знаешь, не терплю рабства. Только какой-то странной свободы они для себя требуют, а за другими этого права не признают.

Иван Антонович нахмурился, походил по кабинету, затем заговорил с ощутимой яростью в голосе:

— Эти сукины дети лишь себя считают людьми. На своих плантациях держат черных рабов, истязают их безмерно и собаками травят. Запреты английской короны продвигаться вглубь степи хотят злостно нарушить, и не в мире с индейцами жить, а истребить их полностью всеми способами, даже подлыми, а земли себе отобрать. Вот такой они «свободы» захотели, лукавством и злобностью заплатив за предобрейшее. Сами захотели царствовать, сукины плантаторы, вровень с монархами встать, и все владети! Наказать надобно, Александр Васильевич?

— Еще как надо, государь-батюшка! Отправляй меня с войсками немедленно, а то эта гниль расползется во все стороны. Охлократия! Ишь что удумали, оспой народ губить! Ничего, я их научу хрен горчицей, что у нас входить в приправу недавно стала, щедро намазывать, солью с перцем посыпать и кушать в полное удовольствие!

— Флот я подготовил, в сговор с испанским королем вступил — тот вместе с французами решил помощь поначалу бунтовщикам оказывать. Но я с англичанами договорюсь — они Флориду и остров Менорку моему тестю отдадут, — Иван Антонович хитро прищурился.

— А оные владения нам потом передадут. Не столь они нужны испанцам. Нам надо, чтобы англичане как можно дольше с бунтовщиками воевали, чтоб мятежные колонии в выжженную пустыню превратить, змеиный клубок растоптать безжалостно и полностью изничтожить! Но окончательная победа должна за английской короной остаться.

— Понимаю, государь, — хитро усмехнулся Суворов. — В разорение ввести англичан нужно, чтоб они в нашу войну с турками не вмешались, и не подгадили, как ты любишь приговаривать….

Бостон

Командующий Континентальной армией

Генерал-лейтенант ополчения и плантатор

Джордж Вашингтон

ближе к полудню 16 ноября 1775 года

— Дела в не самом лучшем состоянии, взять Бостон мы не сможем, пока не установим пушки! Которых у нас нет…

— Сэр, забрать пушки можно с форта Тикондерога, что взял отряд «Парней с зеленой горы» под командованием Итона-Аллена десятого мая. Из орудий расстреляем позиции англичан и возьмем город!

Вашингтон с удивлением посмотрел на предложившего сумасшедшую идею майора милиционного ополчения Генри Нокса, прежде бывшего прежде продавцом книг. Но таковы реалии войны между мятежными штатами и Англией — профессиональных военных у колонистов было мало. Так что назначали на мало-мальски значимые посты всех, кто проявил дарования в военном деле и отличился в первых боях с «вареными раками» — так называли британских солдат по цвету их красных мундиров.

Сам Вашингтон до начала мятежа был обычным плантатором и рабовладельцем, и, благодаря приданному своей жены Марты Кастис, одним из самых богатых людей в колониях — он владел 8-ю тысячами акров земли и черными рабами еще на 9 тысяч фунтов стерлингов. И его, как и других плантаторов нервировало желание британской короны переложить часть расходов империи на подданных короля в Новом Свете.

Плантаторы выступили резко против законов лорда казначейства Тауншенда, а затем против «Гербового акта». Ситуация в американских колониях стала стремительно накаляться — в Вирджинию даже прибыл новый губернатор лорд Ботетур с приказом подавить оппозицию, а в Бостоне высадились английские войска в две тысячи солдат.

Тайные меры, предпринятые английским правительством вскоре оказались явными для колонистов — палата бюргеров стала резко критиковать действия колониальной администрации. Недовольство прорвалось в Бостоне — группа колонистов, переодевшись индейцами, 16 декабря 1773 года пробралась на три торговых судна и побросала в воду до трех с половиной сотен ящиков с чаем. В ответ на эту акцию, названную «Бостонским чаепитием», парламент издал «портовый акт», в котором закрыл гавань города до возмещения убытков.