Вкус твоих ран
Шрифт:
— Теодора, пожалуйста…, постарайся успокоиться, — Лайнел снова сел рядом с ней и протянул было руку, чтобы погладить по голове, но, в конце концов, не посмел до нее дотронуться. — Слушай, я понятия не имею, что случилось с твоим патроном, но вряд ли это настолько серьезно, как ты думаешь…
— Все кончено. Все кончено навсегда. После того, как я служила ему всю свою жизнь… как отказалась от всего ради преданности ему… он решил просто от меня избавиться.
— Это какой-то абсурд. Сама знаешь, как я его ненавижу, но ты всегда была светом его очей. Я уверен, он не позволит, чтобы с тобой что-то случилось.
— Он попытался меня убить, — всхлипнула девушка, и Лайнел остолбенел. — Приказал трем своим слугам, чтобы… чтобы они преследовали меня после того, как выкинули на улицу. Уже через несколько минут я поняла, что они собирались сделать…
— Убить тебя? О чем ты, черт тебя подери, говоришь? Нет, тут явно какое-то недопонимание.
— Я бросилась бежать, они тут же последовали за мной… Той ночью был сильный туман, и, наверное, он меня и спас. Когда я услышала первый выстрел, и пуля оцарапала мне ногу, я поняла, что выход у меня один. На мне была тяжелая шуба, мне пришлось сбросить ее на землю и побежать дальше, к Сене…
— Что ты имеешь в виду? — воскликнул Лайнел и в ужасе посмотрел на девушку. — Ты бросилась в реку, чтобы эти мерзавцы тебя не пристрелили?
— Они еще долго по мне стреляли. К счастью, я смогла расстегнуть платье, чтобы оно не мешало мне плыть. Течение понесло его и, благодаря мгле, наемники решили, что им удалось меня убить, в то время как мне удалось спрятаться под опорой ближайшего моста. Когда они, наконец, ушли, я выбралась на берег… Мне удалось пробраться в один двор и стащить там кое-что из одежды. Денег у меня не было, я никогда их с собой не носила и всегда платила чеками на имя моего патрона. Все, что у меня осталось, это гранатовая серьга. Вторую я, должно быть, потеряла, когда спрыгнула в реку. На следующее утро, прикрывая лицо словно шпионка, я продала ее в ломбарде за сумму, гораздо меньшую реальной стоимости. На эти деньги купила билет на корабль до Лондона, а сегодня утром, на Паддингтоне, другой, чтобы приехать в Оксфорд… к тебе…
Она взглянула на Лайнела глазами, полными слез. Тот по-прежнему не мог произнести ни слова.
— Я пошла искать тебя в Эшмоловский музей, но мне сказали, что ты давно там не работаешь. Они не знали, где ты и чем сейчас занимаешься. Потом я пришла сюда, но твоя экономка сказала, что тебя нет и отказалась меня пускать без твоего разрешения.
— Боже мой, — проговорил Лайнел. — Ты стояла на морозе все это время?
— Я должна была тебя увидеть, — ответила Теодора. — Это все, о чем я могла тогда думать… Я должна была поговорить с тобой, попросить прощения за Новый Орлеан, объяснить почему мне пришлось тебя оставить…
«Здесь мне объяснять нечего. Ты должна была выбирать между князем и мистером Никто, и приняла решение, которое приняла бы любая женщина на твоем месте,» — Лайнел закусил губу, чтобы не произнести вслух слова, которые могли бы лишь причинить девушке еще больше боли. Тем не менее, он не мог отрицать очевидное: не имея к кому обратиться, она пришла именно к нему.
Как же такое возможно, чтобы Теодора так глупо верила, что он не останется равнодушным также, как и остальные? «Нет, хватит. Все кончено».
— Думаю, что самым оптимальным будет тебе сейчас поспать немного, — сказал он после некоторой паузы. — Ты прошла через страшные вещи и должна отдохнуть. Можешь остаться тут на ночь, а утром, проснувшись, увидишь все в ином свете…
— В ином свете? — перебила его Теодора дрожащим голосом. По её щекам текли слезы. — Лайнел, ты думаешь, мои проблемы можно разрешить сном? Ты не понимаешь, что сейчас, без покровительства князя, у меня ничего нет: ни связей, ни денег, ни дома? — она снова зарылась лицом в колени, не переставая плакать. — А если он меня найдет, то у меня даже жизни не останется!
Голос ее прервался, Теодора съежилась таким комком боли и отчаяния, что Лайнел, хоть и чувствуя себя самым бесполезным человеком в мире, не посмел прикоснуться к ней. Он боялся, что если сделает это, то уже не сможет с ней расстаться. Слишком дорого ему стоило их последнее расставание, чтобы снова, добровольно, броситься в ту же пропасть.
Глава 3
В десяти минутах ходьбы от них, лорд Оливер Сильверстоун остановился на пороге магазина игрушек и открыл зонт, чтобы не позволить снегопаду слепить ему глаза. Снежные хлопья уже давно достигли размера львиных зубов и все сильнее кружились вокруг снующих от одного здания к другому жителей Оксфорда. «Это, должно быть, худшая ночь в году, несмотря на свое название[1], — подумал он, запахивая поплотнее черное пальто прежде, чем продолжить путь. В руке у него был завернутый в разноцветную бумагу пакет. — Как хорошо, что существуют дети, у которых все еще есть желание смеяться».
Недавно он подстриг волосы чуть ниже плеч и ветер, пробирающийся между шарфом и воротником пальто, заставлял их трепетать. Оливер шел, оставляя позади шумные магазины Корнмаркет-стрит, переполненные людьми так, словно был полдень, и готические окна отеля «Рэндольф», в котором вскоре подадут самый изысканный в городе предрождественский ужин. На улице, отделяющей здание отеля от музея Эшмола, несколько мужчин распевали «Carol of the Bells»[2], гремя жестянками, чтобы привлечь внимание прохожих. Оливер остановился на минутку, вытащил бумажник, положил банкноту в одну из жестянок и, улыбнувшись через силу музыкантам, направился дальше на север.
Постепенно музыка и радостные голоса стихли, Оксфорд погрузился во мрак, разбавляемый оранжевым светом фонарей. На кладбище Сент-Джайлс надгробные плиты почти полностью были скрыты под снежными шапками; следы посетителей, оставленные на кипарисовой тропе, практически исчезли. Молодой человек молча кивнул закрывавшему на ключ церковь викарию и остановился перед надгробием, которое за последние четыре с половиной года превратилось в его личную Мекку. Оставленные утром хризантемы тоже были засыпаны свежим снегом, на фоне которого даже белые лепестки казались сероватыми.
— Привет еще раз, — тихо произнес он после недолгого молчания. — Знаю, что мы совсем недавно навещали тебя, но я не мог не прийти снова и не поговорить с тобой.
Он подошел к могиле и смахнул с нее накопившийся снег.
— Недавно я проходил мимо Школы искусств Раскин, которую ты посещала, и вспомнил, словно это было вчера, про тот сочельник, когда я пришел за тобой, чтобы пойти на предрождественский ужин вместе с остальными. Незадолго до этого ты была у врача, который подтвердил твои подозрения: наша малышка уже была на пути в этот мир.
На его губах промелькнула слабая улыбка при воспоминании о поцелуе, которым он одарил жену прямо посреди улицы, услышав от нее прекрасную новость. Мужчина присел на корточки перед надгробием, как это проделывала его малышка накануне утром, и провел пальцем по гравировке: «Потерять ее — это словно потерять замковый камень».
— С тех пор многое изменилось, но я не забыл, что мы с тобой чувствовали в тот день, и каким сверкающим казался тогда снег, — продолжал говорить Оливер еще тише, — Это был самый лучший твой подарок для меня. Единственное, чего нам не хватало тогда для полного счастья… — он помолчал немного и прошептал: — … но все растаяло, словно снег в наших руках.