Чтение онлайн

Я надела свежее нижнее бельё, и передо мной встала проблема. Чёрная похоронная

одежда была слишком тонкой и тёплой, а второй гарнитур чёрных вещей был пыльным и

потным. Мне не оставалось ничего другого, как порыться в старых шкафах. Эту ярко-

розовую тунику должно быть одевала Харриет. Вещи Харриет и Инги подходили мне лучше,

чем одежда матери, которая была тесной.

Когда я спустилась вниз, то подумала, что Макс совсем исчез. Но потом нашла его на

улице. Он сидел на лестнице перед входной дверью, обхватив руками голову и опираясь

локтями на колени. На ступеньках перед ним стояли три ведра белой краски. Я села рядом с

ним.

— Привет.

Не убирая руки ото лба, он повернул лицо ко мне и посмотрел сквозь пальцы. У него

было угрюмое выражение лица, но голос был ласковый, когда Макс сказал:

— И тебе привет.

Я бы с удовольствием положила свою голову на его плечо, но так этого и не сделала.

Тело Макса напряглось.

— Ты хочешь сейчас покрасить курятник?

— Сейчас?

— Почему нет? Сегодня ещё долго не стемнеет, и ночью тоже светло, но это не важно,

потому что твоё платье определённо светится даже в темноте, а при дневном свете, даже

так, что болят глаза.

— Резко выделяется?

— Ах, да. Резко выделяется. В том то и дело.

Я толкнула его. Он вскочил и принёс из дома мою зелёную сумку. Мне действовало на

нервы рвение Макса и то, что парень совершенно очевидно избегал со мной телесной

близости. "Трус. Или у него есть подруга? И определённо адвокат". Должно быть, она в

Кембридже, и как раз занимается в МБА или МЛЛ, или что я ещё знаю — в КМА. Ещё бегло

говорит на всех европейских языках, у неё глаза лани и восхитительное тело, которое

сексуально выглядит в коротких сшитых костюмах. А я пришла как дура в своей светящейся

тунике хиппи и с удовольствием послала бы Макса домой. "Но только он был здесь с тремя

вёдрами краски, терпеливо ожидая, что я принесу из сумки валики, а я?" Как раз спала

примерно два с половиной часа и не открыла бы глаза до полуночи. "Почему я не должна

красить курятник?"

Я взяла своё ведро и оба малярных валика. Макс взял по ведру в каждую руку, засунул

кисточки в задний карман брюк и мы поплелись вокруг дома. Мимо огорода, где носился

запах лука, и вдоль сосновой рощицы, в которой вечернее солнце бросало причудливые тени,

пока мы, наконец, дошли до курятника. Трава позади него была высокой, ведь долгое время

здесь больше не косили. Луг перед домом постригали газонокосилкой, но позади дома

Хиннерк скашивал траву косой. Ребёнком я любила шипящий звук, под который падали

трава и жёлтые луговые цветы, когда дед медленно и спокойно шагал через луг. Это был не

сильный жест, с которым он проводил косой, а ритмичный и равномерный как танец в духе

барокко.

— Ох, здесь.

Мы стояли перед стеной с красной надписью.

— Макс, я полагаю, ты знаешь — это правда.

— Что правда?

— Ну, что он был… нацистом.

— Он был в партии?

— Да. А твой дед?

— Не-е, мой был коммунист.

— Но мой дед был не только простой член партии, он должен был устанавливать сроки.

— Понимаю.

— Харриет нам что-то иногда рассказывала.

— И откуда вы это узнали?

— Не знаю, может она его спрашивала? Или моя бабушка ей рассказала?

Макс передёрнул плечами, открыл первое ведро, и перемешивал густой цвет молока

палкой, которую он разыскал в сосновой рощице.

—Давай начнём красить. Ты оттуда, а я отсюда.

Мы погрузили малярные валики в краску и прошлись по тёмно-серой штукатурке.

Белый цвет ярко светился. Я медленно нажимала валиком на стену. Крыша начиналась на

уровне моего лба. Тонкие ручейки белой краски стекали вниз по стене. Потрясение было

тоже разновидностью забвения. Я не хотела оставлять красную надпись. В конце концов, она

была наляпана на стене не Богом, а скучающим тинэйджером. Только шутка.

Мы быстро красили, так как стены курятника действительно были не особенно велики.

Когда мы там играли с Розмари и Мирой, дом был ещё не так мал.

Моя бабушка проводила руками в поисках крошек, пыли, песка, и остатков еды по всем

гладким поверхностям: столам, шкафам, комодам, стульям, телевизорам и стереоустановкам.

Рукой она собирала их в кучку и толкала в согнутую блюдцем левую руку. После этого Берта

переносила то, что смела, так долго, пока не выбрасывала куда-нибудь: в мусорное ведро,

туалет или окно. "Это было симптомом болезни, и они все здесь так делали", — говорила

сестра о доме моей матери. "Зловещий дом".

С одной стороны он был обставлен так практично и функционально, однако вместе с

тем, населён телами, которые были покинуты их душами разными способами и в различной

степени тяжести. Как хорошего, так и плохого. Она всё поглаживала руками гладкие

поверхности пластмассовой мебели с круглыми углами, будто искала за что ухватиться.

Обманчивое впечатление. Ведь Берта искала руками не опору. Когда бабушка высматривала

рядом грязное пятно и оно было на её подошве, тогда она скоблила его с силой и

настойчивостью, пока грязь не оставалась под её ногтями, переходила в крошку или

становилась маленьким катышком и, наконец, совсем исчезала. Табула раса ( прим. пер. —

табула раса (с лат.) — гладкая и чистая доска для письма), больше нигде не было столов

чище, чем в доме забвения. Здесь забывали начисто.

Когда Криста возвращалась после посещений, она много плакала. Люди говорили, что

было бы весьма утешительно, если бы родители снова стали детьми, и тогда мама

становилась очень сердитой. Её плечи выпрямлялись, голос становился холодным, и Криста

тихо говорила, что это было самое глупое из того, что она когда-нибудь слышала. Бывает,