Чтение онлайн

Тут же раздался сзади топот чьих-то сильных и быстрых ног. Шаги близились, настигая. Нелепо прыгая на подвернутой ноге, Гордиан уже ничего не слышал, кроме биения своего сердца. Свернув за угол, он остановился и прижался к стене. Стиснул зубы, смиряя дыхание, со свистом рвавшееся из груди. Почти сразу же следом вынырнул преследователь. Марк ударил мечом наискось и вниз, рассчитывая не убить, а лишь покалечить. Человек истошно взвыл и покатился по земле.

— Ах ты щенок! Мразь!

Гордиан, хромая, уже мчался дальше, а вопли все неслись и неслись следом, но все же постепенно стали затихать.

— Эй, герой, не хочешь ли зайти… — В стене за спиной Гордиана обнаружилось вдруг оконце, мелькнул свет, и женская рука ухватила его за капюшон.

Он вырвался…

— Эй, трусишка, зачем же ты сюда шел! — летел вдогонку смех.

Неожиданно бесконечный лабиринт узких улочек распался, как хлеб под ударом ножа, и Гордиан выскочил на широкую улицу Патрициев. Впереди перед ним были Карины. Какой-то богач отбывал с пира, и блеск факелов, что несли перед носилками рабы, освещал улицу. Гордиан вновь побежал, подпрыгивая и волоча ногу. Цель его была близка.

Владигор сидел на ступенях храма Юпитера Капитолийского. Бронзовые, облицованные золотыми пластинками двери были открыты. Двенадцать жрецов Юпитера поднимались по ступеням к дверям. В первую минуту Владигору показалось, что они движутся именно к нему, и демонстративно отвернулся. Но когда процессия поравнялась с ним, никто из фламинов не удостоил его взглядом. Жрецы вошли в целлу храма, и двери закрылись.

— Архмонт, — услышал Владигор донесшийся издалека женский голос, — боги порой тоже устают, как и люди. И боги умирают на небе, когда им устают молиться на земле. Римляне устали. Тысяча лет — слишком большой срок даже для такого мужественного народа, как жители Рима. Ответь мне, желаешь ли ты сохранить то, что видишь вокруг?

— Да, — отвечал Владигор.

— Зачем?

— Не знаю…

— Жаль… Ты сможешь действовать, лишь когда найдешь ответ, а пока… пока действовать будут другие, а ты — лишь смотреть. Думай быстрее, Ненареченный бог. Ибо времени у тебя мало. Ты дерзок с богами, так будь столь же дерзок с людьми, — звенел голос. — Думай над тем, что я сказала, Архмонт… От твоего ответа зависит не только судьба Рима.

Владигор сошел вниз и, выйдя на форум, обернулся к храму… Золотая черепица горела на солнце так, что больно было глазам. Беломраморный лес колонн устремлен к небу — Владигор смотрел на него и не мог насмотреться. И еще у него появилось чувство, что он заблудился в этом бесконечном каменном лесу, хрупком и неколебимом одновременно. Он был им очарован. Он погружался в него и уже не чувствовал себя чужим. И…

Внезапно все исчезло — храмы и статуи, колонны и золотые квадриги… Владигор видел лишь развалины. Из земли торчали обломки колонн, будто какой- то чудовищный зверь пооткусывал их верхушки. Руины, странные в своем уродстве, простирались там, где прежде блистало великолепием совершенство. Лишь триумфальная арка возвышалась, почти не тронутая катастрофой, да здание сената, хотя и лишившееся статуй и украшений, стояло на прежнем месте. От архива сохранился лишь первый этаж с заложенными кирпичом арками, и только проемы трех окон напоминали о прежней красоте здания. Сверху теперь громоздилась безобразная надстройка, подобная пауку, взобравшемуся на спину своей умирающей жертвы. Владигор повернулся: за его спиной точно так же царила пустота, но три изящные колонны коринфского ордера с уцелевшими осколками фронтона все равно поражали своим совершенством…

Владигор мотнул головой, воздух заколебался, храмы, статуи и колонны вернулись на прежнее место. Но день, когда этого всего не станет, близился… Теперь Владигор знал это точно.

Императорский дворец на Палатине сверкал золотом — золотые драпировки, золотые каймы вокруг фресок, покрытые золотом скульптуры, золоченые капители. Невольно хотелось прикрыться от этого блеска ладонью. Но нелепо сетовать на обилие золота, живя во дворце. Власть без золота — ничто. Золото любят сенаторы, избравшие Пупиена и Бальбина. И любят солдаты, убившие Пупиена и Бальбина. А пуще всего золото любят евнухи, потому что больше на свете им нечего любить. Едва Гордиан переступил порог императорского дворца, как эти странные существа — не мужчины и не женщины, с мягкими, как подушки, лицами, с цепкими пальцами и тонкими голосами, наряженные в драгоценные восточные шелка, — устремились к нему, будто тараканы, захватившие дом прежде, чем в него успел вселиться новый владелец. Элагабал впустил их в императорский дворец. И хотя потом они впали в немилость и были сосланы обслуживать женские бани, в правление Максимина они вновь расползлись по дворцовым залам, прибирая к своим мягким рукам власть и золото, золото и власть.

Гордиан поначалу горячился, узнавая, что ни одно из его приказаний ими не выполняется, а слова толкуются превратно. Евнухи кивали в знак согласия головами в пестрых тюрбанах, лобызали ему руки и ноги, клялись всеми богами, что немедленно все исполнят. И не исполняли ничего. Он и сам не понимал, как они умудрялись заставить его делать то, к чему он никогда не имел склонности. Он не любил сладкого, а теперь с утра до вечера его потчевали засахаренными фруктами. Он не склонен был к лени и пирам, а если и любил проводить время лежа, то непременно со свитком в руке, как его отец. Теперь же он вместо свитка постоянно держал в руках золотую чашу с вином, на которой изображены были бесстыдные сцены соития фавнов с козами или нимфами. Не имея возможности самим предаться разврату, евнухи с истерической настойчивостью подталкивали своего юного повелителя в объятия женщин. Им ничего не стоило возбудить чувственность Гордиана, но утром, когда очередная рабыня покидала его спальню, юноша всякий раз испытывал чувство, будто он по какой-то ухабистой скользкой дороге уходит в темную долину, все дальше и дальше от родных пенат. Видение это день ото дня становилось отчетливее, и тьма в долине сгущалась.

После ночи, проведенной в разврате, он спешил в атрий, к домашнему алтарю, и долго смотрел на восковые маски отца и деда, сжигал благовония, вино и хлеб. Но новоявленные боги Гордианы не спешили к нему на помощь.

Вчера вечером секретарь Сасоний уговорил его отправиться в одежде плебея в отвратительную таверну. Гордиан знал, что на подобные гнусности часто пускались Нерон и Калигула, которых и дед его, и отец всегда презирали. Но Сасоний медовым своим голоском твердил о том, что властителю Рима положено изведать все, что измыслили его предшественники, а тем временем ловкие руки рабов уже облачили Гордиана в тунику из некрашеного льна и накинули на плечи темную накидку с капюшоном. Взглянув на своего секретаря, юноша рассмеялся, вспомнив о недавней женитьбе Сасония. Молодая и красивая женщина из богатой семьи специально вышла за евнуха, чтобы не иметь детей, зато без устали менять любовников. Женившись, Сасоний получил изрядное состояние и право наблюдать за развлечениями супруги из-за занавески.

Вчера вечером Гордиан шагал по темным улицам, а Сасоний, тяжело дыша и плотоядно облизывая губы, шлепал сзади. Он предвкушал безудержную попойку, быть может, с дракой, блудс какой-нибудь дешевкой за четверть асса. Разумеется, все это Сасоний собирался лишь наблюдать. Преторианец, переодетый в темное платье раба, шел в отдалении, готовый защитить императора в случае опасности…

Вспоминая утром об этой нелепой экспедиции, Гордиан удивлялся тому, что так легко поддался на уговоры Сасония. Калигула, Нерон, Элагабал… неужели имя «Гордиан» станет в этот ряд?.. Но эти мысли шевелились в голове, не понуждая действовать, лишь вызывали краткие приступы стыда. Для действия требовалось нечто большее, чем сомнение. При этом Гордиан не был ленив, напротив, его порывистость порой изрядно докучала окружающим, но он не знал, на что употребить свою энергию, и не было рядом никого, кто бы мог подсказать ему это. Он вспомнил о странном поведении мраморной богини на фронтоне, когда его провозгласили Цезарем, и слабая надежда, что, посетив стоящий на Капитолии храм Минервы, он сможет найти ответ на свои вопросы, шевельнулась в его сердце. Но тут же взгляд его упал на Сасония, и он понял, что евнухи ни за что не отпустят его одного, а их появление в храме превратит святилище в дешевый театр, где в скабрезных позах паясничают продажные девки и неумелые мимы.

Гордиан не любил мимов, терпеть не мог представления для плебса с кривляньем и прыжками акробатов, вольными шуточками и грубыми намеками на сенаторов, а порой и на него самого. Он с удовольствием посмотрел бы классическую трагедию, но в римских театрах ее уже не ставили. Когда вокруг жизнь нелепа и страшна, трагедия быстро выходит из моды. Зато во время трапезы кто-нибудь из актеров непременно читал Гордиану отрывок из Еврипида. Евнухи наперебой восхищались высоким слогом и засыпали прямо за столом.

Лежа неподвижно на своем ложе, склонив голову и глядя, как колеблется вино в золотой чаше, он сознавал, что его бездействие отвратительно, но не мог ничего с собой поделать…

«Я император, — подумал Гордиан, — и могу предать блеск всему. Кроме человеческой души…»

— Где ты провел ночь, мой обожаемый и великий Гордиан Август? — Марк вздрогнул от этого слащавого голоса, слова обволакивали слух липкой патокой, им не было сил противиться. Такой голос должен быть у палача, когда он связывает свою жертву веревками перед пыткой.