Чтение онлайн

— Попрошу… Оставь моего отца в покое.

— Ну нет уж, о такой милости и не мечтай!

Марк приблизился к Публию уже на расстояние вытянутой руки. Хотя Публий на пять лет его старше, они почти одного роста. В руках у раба — меч. У него — нож… Они играли вместе… Отец с молодой женой, ждущей ребенка, там, в комнате… один удар ножа… смерть… испытание… глупость… выбор прост…

Он прыгнул вперед и погрузил нож в живот Публия…

Может, он неправильно выбрал?

Видение исчезло. Марк смотрел остановившимся взглядом на развернувшийся свиток.

«Тело убитого лежало на залитом водой мозаичном полу, и вокруг него растекалось кровавое пятно…»

— Я неправильно выбрал? — повторил Гордиан вслух мучивший его вопрос.

— Дело не в правильности выбора, это всего лишь пример того, как запоздалое зло уже невозможно искоренить. Когда вывешивают проскрипционные списки, слово «правильно» утрачивает смысл.

— Мне было больно его убивать… — сказал Гордиан тихо.

Задуманное Владигором удалось лишь с третьей попытки. На площади возле Колизея — благо места было много — он воздвиг каменную лестницу, похожую на ту, по которой карабкался когда-то в горах на пути к титулу Хранителя. У этой лестницы ступени тоже чередовались с фигурами женщин и мужчин, заключенных в мрамор, но при этом живых — едва нога человека касалась их тела, как они начинали корчиться от боли. Толпа зевак, которые с ночи толклись вокруг Колизея — некоторые так и спали в тени портиков, ожидая, когда откроют ворота и можно будет занять хорошие места на предстоящих гладиаторских боях, — собралась теперь посмотреть на «варварское» строение на краю площади. На другой стороне стояла огромная статуя Аполлона-Нерона.

Пройдя несколько ступеней и убедившись, что лестница действительно корчится от боли под его ногами, Владигор спрыгнул вниз. Даже теперь, создав из камня эту имитацию человеческой жизни, он испытывал неприятное чувство, наступая на чью-то склоненную голову или дрожащие от непереносимой боли плечи. Он с отвращением отметил, что никто в толпе не выказал жалости или сочувствия к заключенным в камень пленникам. Зато многие одобрительно кричали, увидев в происходящем еще одну забаву, столь удачно скрасившую ожидание гладиаторских боев. Да и странно было бы искать жалости у людей, которые привыкли глазеть на умирающих гладиаторов.

Владигор отправил посланца за Гордианом. Император прибыл, оглядел причудливое строение и спросил:

— И куда же ведет эта лестница?

Владигор пожал плечами:

— Это неважно. Ты просто должен по ней пройти.

— Зачем же я пойду по ней, если не знаю, куда она ведет? — настаивал Гордиан.

— Твоя задача — подняться.

— Это не задача, а прихоть.

— Это испытание.

— Ты хочешь сказать, что ты, как бог, скрываешь от меня истинный смысл и назначение своего творения? Ну что ж, надеюсь, я, когда поднимусь, не разочаруюсь…

И он зашагал наверх. Первый шаг — и Гордиан замычал от внезапной боли, ибо невидимые острые ножи разрезали его ступни даже сквозь кожу сандалий. Он ступил на каменное изваяние, и оно скорчилось, как живое… Гордиан сделал еще шаг, оступился и схватился рукой за ступеньку — незримое лезвие тут же разрезало его ладонь. Гордиан повернулся и спрыгнул на землю.

— Ты не хочешь подниматься? — спросил Владигор.

Гордиан вытер окровавленную ладонь о тунику и посмотрел вверх.

— Я поднимусь послезавтра… — сказал он. — Нет… Через пять дней… Пожалуй, пяти дней хватит.

— А сегодня?

— Сегодня во время жертвоприношения я не нашел у орла сердца. Это дурной знак. Сегодня — нет.

— Римлянам всегда кстати попадаются орлы без сердца, — заметил Владигор.

Явившись в назначенный срок к своей лестнице, Владигор остановился как вкопанный — рядом с ней поднималась вторая, почти такая же, но каменная, без какого-либо намека на чародейство. Обе лестницы сходились вершинами, образуя подобие арки. Гордиан стоял у ее подножия, ожидая прихода Владигора.

— Так не пойдет! Ты должен был подняться наверх именно по этой лестнице, — сказал синегорец.

— Нет, ты сказал: «Твоя задача — подняться наверх». И я это сделаю.

И он зашагал по вырезанным из камня головам, которые были столь же совершенны, как и их «живые» собратья. Через несколько мгновений он сбежал обратно вниз.

— Там наверху ничего нет. Жаль, что зря построили такую прекрасную лестницу. Но ничего, я найду ей применение — велю поставить наверху святилище Минервы-Эрганы, покровительницы всех работников, и назначу ей фламина.

— Ты не выдержал испытания, — хмуро сказал Владигор.

— Да? Разве моя задача была в том, чтобы изрезать себе ноги?

Человек в черной хламиде торопливо шагал по пыльной дороге. На горизонте медленно плыли горбы серых холмов. Острый глаз смог бы разглядеть стада овец и пастухов в степи. Но вряд ли путник хотел свернуть с дороги, чтобы пуститься в еще более неверный путь, не сулящий ничего, кроме жажды и сомнительного ночлега в глинобитной хижине. Двое крестьян, лениво погоняющие осликов, опасливо посмотрели на человека в черном, когда тот поравнялся с ними.

«Верно, маг, но не из важных, — подумал старик, глядя на странные амулеты на груди незнакомца. — Но если он свободный человек, то почему идет пешком?..»

Додумать свою мысль он не успел. Человек в черном шагнул к нему. Просунул длинные гибкие пальцы с острыми ногтями в ноздри осла и с силой рванул голову животного вверх. Шея с хрустом переломилась, и оторванная голова повисла на пальцах чародея. Из вен животного хлынула кровь. Еще живые, не успевшие подернуться смертной пеленой глаза осла смотрели с невыразимой мукой на своего мучителя. Копыта животного стали разъезжаться, и туловище повалилось на бок. Старик едва успел соскочить на землю. Не помня себя, он бросился в чахлые заросли. Его спутник ударил своего осла пятками, надеясь ускакать, но животное стояло неподвижно, прикованное к месту взглядом человека в черном. Нынче в Персии все подчиняется магам — даже ослы. Второй путник соскочил на землю и припустил вслед за стариком.

Зевулус, ибо это был он, отшвырнул ненужную ему более ослиную голову и рассмеялся.

— Никогда не удается захватить двух ослов разом, — пробормотал он, взбираясь на спину животного. — Одного надо непременно убить!

Осел, понурив голову, потрусил вперед.

Зевулус мог бы воспользоваться своей способностью мгновенно переноситься из одного места в другое и не тратить времени на дурацкую езду верхом на длинноухом упрямце, но после своего изгнания из Рима он старался понапрасну не прибегать к чародейству. Червь сомнения то и дело начинал точить чародея — неужто сила его отныне совсем не та, что прежде? Что остается магу, который не уверен в своих силах? Только черепашье продвижение верхом на осле — вперед, к намеченной цели… Среди пыли и смрада!.. Зевулус ожесточенно дергал повод, не давая усталому животному обгладывать придорожные колючки.

Но вскоре он свернул с дороги и поехал прямо по степи к одному из холмов, что маячили синими горбами вдалеке. Холм оказался творением человеческих рук. Причем трудились над его созданием много лет назад — террасы, сложенные из кирпича, теперь частью обрушились и лишь в некоторых местах сохраняли свою форму. Сомнительной округлости ступени, что спиралью вели к башне-зиккурату, то и дело пропадали, превращаясь в пологий склон. Но при этом на вершине башни высился в неприкосновенности сверкающий золотом храм. Его массивные каменные колонны подпирали плоскую крышу. Зевулус карабкался наверх, в любое мгновение рискуя сорваться. Своими длинными звериными когтями вцеплялся он в камни и полз все выше, пока наконец не достиг основания храма. Если он и замешкался на пороге — то не дольше двух-трех ударов сердца. А затем шагнул внутрь. Посредине храма стоял стол из чистого золота, а подле него — удобное ложе, покрытое черной тканью. Вдоль стен тянулись каменные скамьи, уставленные изображениями людей. Даже в камне они не утратили выражения самодовольства или презрения. На ложе расположился человек, его бледное лицо и длинный, будто прочерченный стилом, рот контрастировали с черной бородой и расчесанной на прямой пробор курчавой шевелюрой. На голове его была коническая золотая корона, худое тело покрывал длинный плащ. В первую минуту его одеяние показалось Зевулусу абсолютно черным, но, присмотревшись, он увидел, что плащ сшит из множества ярких разноцветных кусочков. Красный был красен как кровь, голубой — нежен как небо в полдень, розовый же напоминал облака на закате, зато уж желтый сверкал истинным золотом, но, сливаясь вместе, все это яркое великолепие меркло, оборачиваясь непроницаемой чернотою.