Чтение онлайн

— Что это значит? — спросил Гордиан у префекта претория.

— Это значит, что ты больше не император, — объявил Араб, щуря желтые глаза. — Полководец, который не способен накормить солдат, не может больше вести легионы к победе.

— Не ты ли как префект претория должен был позаботиться об этом?

— Я позаботился… — хмыкнул Филипп. — Зерно украли.

— Если ты это знал, то почему не предупредил меня? — В голосе Гордиана послышались твердые звенящие нотки — так звал он солдат, кидаясь в атаку на персидских катафрактариев.

— Какой смысл толковать о государственных делах с мальчишкой?.. — пожал плечами Филипп и повернулся к преторианцам: — Арестуйте его!

— Подождите! — опять возвысил голос Гордиан, и гвардейцы, готовые, казалось, повиноваться префекту, остановились. — Подождите, — повторил он тише и даже с усмешкой, как будто сложившаяся ситуация была лишь забавным недоразумением — не больше. — Давай вновь утром соберем солдат, я выступлю перед ними, успокою их… А тем временем пошлем несколько отрядов навстречу каравану с хлебом.

Один из преторианцев шагнул к выходу из палатки, но Филипп остановил его:

— Стой! Идиот! Если сегодня ты уйдешь, завтра нам всем перережут глотки! Не принимай меня за дурачка, Гордиан, — прошипел Филипп. — Неужели ты думаешь, что я позволю ученику Мизифея выступать перед толпой? Да ты любому задуришь мозги. Возьмите его и отведите в подвал крепости. Живо!

— А может, его прямо здесь?.. — хмыкнул Кодрат, поднимая меч.

— Нет, он мне нужен живым.

Кодрат замешкался — то ли не хотелось ему рисковать, то ли засомневался в искренности слов Филиппа, и Гавр, воспользовавшись заминкой, сделал неожиданный выпад, и полоснул его клинком по открытой шее. Кровь ударил из перерезанных вен, и Кодрат повалился на пол.

— Ах ты, мразь! — Филипп ударил Гавра кинжалом, тот пошатнулся, но не упал.

Тут опомнился от замешательства и Гордиан, — он заколол одного из гвардейцев и ранил в руку второго. Теснота палатки давала ему преимущество — преторианцы не могли нападать одновременно, и он, умело выбирая позицию, ловко защищался.

— Не волнуйся, Гавр! — крикнул он верному центуриону. — Мы их одолеем! Неважно, что их много — они как крысы. А мы с тобой как две ласки. Крысы умеют кусаться. Но они действуют толпой, а ласка охотится в одиночку!

Он с легкостью отбивал удары, но, вынужденный постоянно защищаться разом от двух или трех клинков, не успевал разить. Трое раненых и один убитый — не так уж много, если нападавших больше десятка. Гордиан понимал, что время не на его стороне — вскоре рука его нальется тяжестью и рано или поздно пропустит удар вражеского клинка. И тогда…

— Бедняга Мизифей, — проговорил он, — сказанное слово приходилось на каждый отбитый удар и следующий за ним выпад, если его удавалось чудом сделать, — был-так-умен. Но-был-в-уме-его-один-изъян-он-не-различал-предателей… Ты-отравил-его-Филипп…

Он попытался отыскать глазами своего врага, и эта оплошность дорого ему стоила — меч преторианца мгновенно вспорол ему бедро. Гордиан отскочил назад, отбил удар второго нападающего и в ярости всадил меч между железными полосками его доспеха.

— Хорошо, — проговорил он, уворачиваясь от нового удара, — что на мне красная туника — жаль было бы пачкать пурпур такой дрянной кровью…

В это мгновение три меча почти одновременно пронзили тело верного Гавра.

— Не волнуйся, Гавр, — пробормотал Гордиан, — Харон повезет нас с тобой в одной лодке. Эй, Филипп, не забудь положить мне под язык монетку, а не то моя тень не успокоится, и я буду являться к тебе каждую ночь… — Он шагнул вперед и покачнулся. Раненая нога начинала неметь, и он почти ее не чувствовал.

— Я добью его, — предложил один из преторианцев.

— Нет, он мне нужен живым… Непременно живым, — повторил Филипп. — Не хочу, чтобы сенат называл меня узурпатором. Напротив, мы даже можем обожествить его. Гордиан, хочешь быть третьим божком вместе с твоим дедом и отцом? А? Это я тебе обеспечу…

Еще несколько мгновений Гордиану удавалось отражать натиск бунтовщиков, но потом один из ударов пришелся по правому плечу. И, хотя он не пробил доспеха, но недавняя рана дала о себе знать — пальцы тут же онемели, и Гордиан выпустил рукоять меча. Обезоруженного императора повали на пол и связали.

— Зачем тебе императорский пурпур, Филипп? Хочешь вдоволь насытиться властью? Это никому еще не удавалось.

Филипп изо всей силы ударил Гордиана по губам.

— Таким, как ты, нечего делать в Палатинском дворце, — усмехнулся Филипп, и в желтых глазах его вспыхнули и погасли огоньки, — им самое место в вонючем подвале.

Двое преторианцев завязали императору рот, чтобы он не мог никого кликнуть на помощь, и вывели из палатки. Стоящие у ворот преторианцы сделали вид, что не видят, кого их товарищи выводят за стены лагеря.

Лагерь для солдата — почти что храм. Убийства лучше совершать за оградой.

Через час Филипп сидел в императорской палатке, облеченный в пурпурную тунику, и диктовал писцу послание к сенату:

— «Отцы-сенаторы, неблагоприятное положение в войсках, и в особенности голод, принудили меня принять на себя всю полноту власти. Несчастный Гордиан, и прежде не способный к управлению, теперь, после своего ранения и смерти префекта претория Мизифея, вовсе потерял голову. Сознавая свое бессилие, он стал умолять солдат оставить ему хоть крупицу власти, хотя никто пока не собирался отнимать у него титул и почести, памятуя о заслугах его отца и деда, божественных Гордианов, и речь шла всего лишь о командовании войсками. Но, к сожалению, он повел себя так неумно, вызвал безмерную ярость солдат и был тут же низложен. Я был вынужден принять титул Августа. Пользуясь безмерной любовью, которую наши славные воины испытывают ко мне. Я уговаривал их дать Гордиану под командование когорту, что соответствует его возрасту и военному опыту. Но разгневанные солдаты отказали ему даже и в этом. Дабы оградить низложенного императора от гнева голодающей армии, я велел вывести его из лагеря и поместить в Церце- зиумской крепости. Я позаботился о том, чтобы Гордиан ни в чем не терпел лишения, и решил как можно скорее отправить его в Рим, дабы вы, отцы-сенаторы своей властью разрешили возникшее недоразумение. Но, к сожалению, я не успел этого сделать. От тоски несчастный Гордиан заболел и вскоре скончался…»

Писец поднял голову и посмотрел на Филиппа, но ничего у него не спросил.

— «…и вскоре скончался… — повторил Араб и поправился: — наутро скончался…» Да, конечно же, наутро… — проговорил он в задумчивости и вновь продолжал диктовать: — «Я, горюя об утрате, обращаюсь к отцам-сенаторам с просьбой обожествить Марка Антония Гордиана»… Кстати, пока наш незадачливый вояка еще жив, надо отнести ему кувшин вина, а то он, верно, изнывает от жажды. — Филипп сделал знак темнокожему рабу, сидевшему в углу палатки.

Смуглое тело по-змеиному изогнулось, тонкая рука ухватила ручку глиняного кувшина. Колыхнулся полог, и раб исчез, посланный исполнить волю хозяина…

К полудню в лагерь привезли вино, бобы и хлеб. Теперь возле каждой палатки поднимался дымок — изголодавшиеся солдаты срочно готовили обед. В ярком солнечном свете пламя было невидимым. Воздух, и без того раскаленный солнцем, дрожал от жара многочисленных костров. Солдаты, не в силах дождаться, когда сварятся бобы, хлебали варево полусырым. Вечер сулил поголовный понос и лечение неразбавленным вином. Филипп, проходя между палаток, говорил с притворным сочувствием: