Чтение онлайн

У Достоевского властность как существенное свойство личности синонимична сложным представлениям о надменности, «гордой развязности», «самоуверенности», но и «смелой, благородной энергии и какой-то ясной, могучей вере в себя» («Братья Карамазовы». Часть первая. Книга третья. Глава IX).

Парадоксально-текучий и всякий раз абсолютно, с его точки зрения, истинный, согретый высшим нравственным чувством, подход к категории власти предлагал Л.Н. Толстой. Всякая власть, полагал он, «чует, что она существует только благодаря невежеству народа, и потому инстинктивно и верно боится просвещения и ненавидит его. Есть, однако, условия, при которых власть волей-неволей должна делать уступки просвещению; тогда она делает вид, что покровительствует ему, берет его в свои руки и извращает». Настоящая власть, по Толстому, не во внешних проявлениях силы, не в насилии и угнетении, а во внутреннем, духовно-нравственном одолении внешнего гнета. Сокровенная мысль Толстого заключается в том, что любое проявление власти только тогда может быть благодатно, когда согрето любовью к другим.

В традиционном фольклорном и профессионально-литературном миропонимании (в самых разных его вариациях) отчетливо различима оппозиция: власть – народ, власть над народом, власть без народа, народ и власть. Стремление политически и лингвистически преодолеть почти роковое противостояние «народа» и «власти» обнаруживается в амбивалентных словоформах «народовластие», «демократия», «местное самоуправление», «саморегулирование» и др.

Горестно оценивая в начале XXI в. политическую обстановку в России, А.И. Солженицын говорил о «бесконтрольности и непроницаемости решений и действий властей» и ставил неутешительный диагноз: «власти боятся услышать народное мнение, оно опасно для властей»; истинная же демократия, по мысли автора «Красного колеса», – это «когда народ реально направляет свою судьбу через органы самоуправления, когда народные представители не подменяются представителями пристрастных партий, а бюрократия и ее решения не скрыты за непробиваемыми, непроглядными барьерами»… [12] .

Понятие «власть» предполагает:

указание на источник средоточия властной энергии (основанный на вере, на предрассудках, на знании, на праве или бесправии);

непременного безличного или персонифицированного субъекта воздействия (властвующего);

некую разнокачественную направленность (на кого-то, на что-то).

Обязателен, разумеется, и объект (необходимый, желанный, невольный, случайный) влияния, приложения сил. Вот почему «власть» и «сила» («энергия», «мощь», «давление», «слабость» и т. п.) обычно выступают в одной семантической упряжке. Они характеризуют и того, кто распоряжается принадлежащей ему властью, и сам эффект ее осуществления, сказывающийся прежде всего на тех, кто ей «подвластен».

В отечественном ценностно-семантическом пространстве различаются, по крайней мере, три обширных и взаимопроникающих смысловых спектра универсального (все равно – реального или иллюзорного по своим проявлениям и последствиям) понятия «власть»:

это, во-первых, власть в нравственно-психологическом смысле – как многообразие внутриличностных и межличностных связей и отношений (власть Бога; самоотвержение, самообладание; власть предрассудков; власть памяти; родительская власть; власть морали, закона, авторитета; уважение к власти, упование на власть, упоение властью, независимость от властей);

во-вторых, власть в общественно-политическом, социально-структурированном смысле – как управление государством, как обозначение правящих институтов, их действующих лиц, историческая трансформация этих институтов и др.; сравните словосочетания типа «концентрация власти», «преемственность власти», «кредит доверия к власти», «кризис власти», «падение власти» и т. п.);

в-третьих, власть как сложнейшая совокупность метафорически явленных признаков и функций, присущих самым разным жизненным (природным и социальным) явлениям и объектам; власть как наиболее существенные, постоянно реализуемые ключевые свойства разнонаправленных явлений, источников и средств коммуникации (власть природы, власть свободы, власть слова, власть капитала и др.).

Многое из того, что характеризует человеческие готовности и возможности, влияния и воздействия на человека, на людское сообщество, с метафорическим постоянством определяется как власть и властность. Мы говорим о властном взгляде, жесте, тоне, о властном характере, о власти стихии, о власти знаний, ума, красоты (ср. у Пушкина: «Пред мощной властью красоты» и т. п.).

Говоря о власти слова [13] или о власти денег в этом мире, мы уже почти не ощущаем здесь метафорической энергии. Метафорический задор едва ли не целиком поглощается плотным и привычным здравомыслием предложенных суждений.

Отдельного внимания заслуживает соотношение понятий «власть» и «закон», «власть» и «право» («правда»).

Исстари на Руси преобладает убежденность в том, что сам по себе закон не может быть гарантией справедливости. Случается же такая напасть оттого, что «про нужду закон не писан», что сам закон несовершенен («Закон – дышло: куда захочешь, туда и воротишь»). Да и служители закона, как правило, бесчестны («Судья суди, да и за судьей гляди!»; «на деле прав, а на бумаге виноват»), и кроме как обиды и беды нечего от них дожидаться: «Законы святы, да судьи супостаты»; «Законы – миротворцы, да законники – крючкотворцы»; «Закон, что паутина; шмель проскочит, а муха увязнет». С другой стороны, в почете, в уверенной безнаказанности тот, кто умеет закон лукаво обойти: «Что мне законы, коли судьи знакомы». Тем более известно ведь, «кто законы пишет, тот их и ломает». Замкнутый круг!

Есть, однако, в русской пословично-поговорочной массе и такое грозное предзнаменование: «недолго той земле стоять, где учнут уставы ломать». Выход есть, но он вне предустановленного людьми закона. Выход – жить по правде, всем и каждому: «Хоть бы все законы пропали, только бы люди правдой жили»; «За правду Бог и добрые люди»; «Кто правду хранит, того Бог наградит». В глубокой горести рождается и такое умозаключение: «И твоя правда, и моя правда, и везде правда – а нигде ее нет». Но ведь и то верно: «Не ищи правды в других, коли ее в тебе нет»; «Кривая рожа от зеркала отворачивается». Вспоминается и пословичный эпиграф к комедии Н.В. Гоголя «Ревизор»: «На зеркало неча пенять, коли рожа крива».

Очевидно верховенство нравственных заповедей, верховенство неписаной этики над писаным законом: «Как ни хитри, а правды не перехитришь»; «Правда, что шило в мешке – не утаишь»; «С правдой шутить, что с огнем».

Понятие «свобода» в русской национально-культурной традиции, естественно, соотносится с таким невероятно широким семантическим диапазоном категорий, как «воля», «вольность», «вольнодумие», «вольномыслие», «независимость», «беспрепятственность», «непринужденность», «непосредственность», «досуг», «простор», «приволье», «раздолье», «возможность и осуществление выбора», «отсутствие стеснений и ограничений в чем-либо», «произвол», «распущенность», «безответственность» и др.