Чтение онлайн

И когда он говорил об Онорине, я сидела и вспоминала. Вдруг он сказал: «Я должен уйти, Онорина. Я должен уйти. Нет, я не могу остаться». Потом он начал молиться: «О Господи, я слаб и грешен. Эта женщина соблазнила меня и из-за нее я стал еще греховнее, чем был. Мое наказание свершилось. Ты испытываешь меня, о Господи, и твой недостойный раб предал тебя — семьдесят семь раз— предал я тебя». Я сказала: «Папа, все в порядке, это не Онорина. Это я, Франсуаза, твоя дочь. И ты вовсе не грешный. Ты хороший человек». А он ответил: «А? Что такое?» Я начала с ним разговаривать, пытаясь успокоить.

В тот вечер я многое поняла о своем отце. Когда я уже лежала в постели, мне все стало понятно. Он стремился к святости; он хотел стать монахом, но в нем боролись чувственность и набожность. Видимо, он испытывал большие страдания — он знал о своей слабости и старался подавить ее. Потом он встретил мою мать и возжелал ее; он оставил мысль о монастыре и вместо этого женился. Моя мать была красива, даже ребенком я понимала это; для него же она была неотразима. Я представляла себе, как он меряет шагами комнату, пытаясь удержать себя от близости с ней. Он считал плотскую любовь греховной, но был не способен воздерживаться от нее. Я представляла себе дни и ночи, когда он запирался в своей келье, лежал на тюфяке, бичуя себя. Он ждал отмщения, потому что верил в воздаяние за грехи. Малейшая провинность с моей стороны или со стороны слуг должна была быть наказана. Каждое утро он молился об одном и том же. «Возмездие Господне...»

Бедный папа! Как он, должно быть, был несчастен! Бедная мама! Что за брак у нее был? Тогда я поняла, что он сделал со мной и моим замужеством, и разрыдалась. Потом я сказала себе: «Еще есть время. У меня будет ребенок. Может быть, еще не слишком поздно». Как же мне помочь папе? Выхода я не видела.

В это утро Нуну пришла ко мне в комнату открыть шторы и посмотрела на меня с беспокойством. Она сказала, что у меня невыспавшийся вид. Я действительно провела бессонную ночь. Я лежала и думала о папе и о том, что он сделал с моей жизнью. Зуб? Она все считает меня ребенком и кажется не верит, что меня могут волновать важные проблемы. Да, зуб — я знала, что с ней невозможно разговаривать, и не хотела. «Тебе нужно принять на ночь немного настойки опия, дитя мое», — сказала она. Я ответила: «Спасибо, Нуну».

Когда я приехала в Каррфур, Морис сказал мне, что папа меня дожидается. Он все это время смотрел на дверь и любого входящего окликал моим именем. После моего приезда они вздохнули с облегчением. Я пошла и села у его постели, хотя когда я вошла, глаза его были закрыты, и даже когда он их открыл, некоторое время он меня не замечал. Потом я заметила, что он что-то бормочет про себя. Он повторял: «Возмездие Господне...» Он очень волновался, я это видела. Склонившись над ним, я прошептала: «Папа, тебе нечего бояться. Ты все делал так, как считал правильным. Что еще может сделать человек?» «Я грешник, — сказал он — Меня ввели во грех. То не ее вина. Она была прекрасна... она любила плотские наслаждения и соблазнила меня. Даже потом я не мог противиться ей. Это грех, детка. Величайший грех.» Я сказала: «Папа, ты слишком волнуешься. Лежи спокойно». «Это Франсуаза, моя дочь?» Я подтвердила это. «У тебя есть ребенок?» «Да, папа. Твоя внучка, Женевьева.» Лицо его сморщилось, а я испугалась. Он зашептал: «Я видел знамения. Грехи отцов... О боже мой, грехи отцов...» Я должна была успокоить его: «Папа, я понимаю тебя. Ты любил свою жену. Это не грех. Любить естественно, и естественно, что у мужчин и женщин родятся дети. Так устроен мир». Он все бормотал что-то про себя, а я решила позвать Мориса. Вдруг я разобрала слова: «Я знал. Это была истерия... Однажды мы обнаружили, что она играет с огнем. Она устраивала костер в спальне, складывала поленья друг на друга... Мы все время находили поленья, сложенные как будто для костра... в шкафах... под кроватями... Она все время убегала и собирала поленья... Потом пришли доктора». «Папа, — сказала я, — ты хочешь сказать, что моя мать была сумасшедшей?» Он не ответил и продолжал, словно не слышал моего голоса: «Я мог отправить ее куда-нибудь. Мог отправить... но не мог обойтись без нее... и все ходил к ней... хотя уже знал. И со временем появился плод ее безумия. Это мой грех, и мне воздается... я жду этого... жду...» Я была напугана, я забыла, что он больной человек. Я знала, что то, что он рассказал мне, было правдой. Теперь я поняла, почему мою мать держали в комнате с зарешеченными окнами: я поняла, почему наша семья была такой странной. Моя мать была безумной. По этой причине отец не хотел, чтобы я выходила замуж. «Франсуаза, — проговорил он. — Франсуаза, дочь моя...» «Я здесь, папа». «Я наблюдал за Франсуазой, — сказал он. — Она была хорошим ребенком... спокойная, застенчивая, любящая одиночество... совсем не похожая на мать. Не бесстыдная... любящая плотские грехи. Но сказано — «до третьего и четвертого колена...» Ее выбрали де ла Талли... и я дал согласие. Это грех гордыни. Я не мог сказать графу, когда он просил руки моей дочери для своего сына: «Ее мать была сумасшедшей». Поэтому я дал согласие, а потом бичевал себя за гордыню и похоть, ибо я виновен в этих двух смертных грехах. Но я не предотвратил этот брак, и моя дочь уехала в замок». Я пыталась успокоить его: «Все в порядке, папа. Бояться нечего. С прошлым покончено. Теперь все в порядке». «До третьего и четвертого колена... — шептал он. — Грехи отцов... Я вижу это в ребенке. Она необузданна и похожа на бабку. Я знаю эти признаки. Она будет, как ее бабка... не способна сопротивляться плотским наслаждениям... и порочное семя будет передаваться новым поколениям». «Это не о Женевьеве... моей маленькой дочке». Он прошептал: «В Женевьеве есть это семя.., Я видел его. Оно будет расти и расти, пока не уничтожит ее. Я должен был предупредить свою дочь. Сия доля миновала ее, но ее дети не избегнут!» Я была напугана. Я начала понимать гораздо больше, чем когда-либо раньше. Теперь я поняла, почему он так ужаснулся, когда я сказала ему, что будет еще один ребенок. Я сидела у постели, онемев от ужаса.

Не с кем поговорить. Вернувшись из Каррфура, я пошла в сад и долго сидела там, размышляя. Женевьева! Моя дочь! Случаи из прошлого возникли в моей памяти. Будто я смотрела пьесу, состоявшую из сцен, неуклонно ведущих к развязке. Я вспомнила приступы ярости, ее несдержанный смех — он эхом звучал из прошлого в моей памяти. Моя мать... моя дочь. Они даже внешне похожи. Чем больше я старалась вспомнить лицо матери, тем больше оно походило на лицо Женевьевы. Теперь я знала, что должна следить за своей дочерью, как мой отец следил за мной. Малейшее отклонение в ее поведении, которое раньше я принимала за детские шалости, приобретало новое значение. Порочное семя передалось через меня новому поколению. Отец, который хотел стать монахом, оказался не способен противиться своей страсти к жене, даже узнав о ее безумии, и в результате родилась я — и я в свою очередь родила ребенка. Потом ужас моего положения заставил меня задрожать — ведь была не только моя бедная Женевьева. Есть еще не родившийся ребенок.

Вчера я не поехала в Каррфур. Не могла. Сказала, что болит зуб. Нуну засуетилась вокруг меня. Она дала мне несколько капель своей настойки, от нее я заснула. Проснувшись, я почувствовала себя посвежевшей, но вскоре мои тревоги опять стали терзать меня. Ребенок, которого я так ждала... каким он будет? Что станет с моей бедной Женевьевой? Сегодня утром она приходила, она всегда приходит ко мне в первую очередь. Я слышала, как она разговаривала с Нуну за дверью. Нуну говорила: «Твоя мама плохо себя чувствует, у нее болит зуб, она хочет отдохнуть». «Но я всегда хожу к ней», — ответила моя дочь. «Не сегодня, дорогая. Пусть мама отдохнет». Но Женевьева пришла в бешенство. Она топала ногами, и когда Нуну старалась удержать ее, она укусила ее за руку. Я лежала и дрожала. Он прав. Эти внезапные приступы — не просто детские капризы. Нуну не может справиться с ними... и я не могу. Я позвала ее, и она вошла, в глазах ее стояли слезы, губы плотно сжаты. Она бросилась ко мне и обхватила меня с неистовой силой. «Нуну хочет разлучить нас. Я не позволю ей. Я убью ее». Вот как она говорила, безудержно, дико. Она так не думает, всегда говорила я. Просто у нее такая манера! Как она похожа на Онорину. Мой отец заметил в ней это семя. Да, оно есть.., меня охватил ужас.

Папа зовет меня. Поэтому я поехала в Каррфур. «Он все время ждет вас, — сказали мне. — Он следит за дверью. Зовет вашу мать. Наверное, он думает, что вы — это ваша мать.» Я села у его постели, он смотрел на меня дико блестевшими глазами и звал то меня, то мою мать. Он бормотал что-то о грехе и воздаянии, но было не так понятно, как раньше. Я думала, он умирает. Я видела, что он все больше возбуждается, и склонилась, чтобы расслышать его слова. «Ребенок? — спрашивал он. — Будет ребенок?» Я подумала, что он говорит о том, что я сказала ему, но потом поняла, что мысли его далеко в прошлом. «Ребенок... У Онорины будет ребенок. Как это могло случиться? О, это воздаяние Господне. Я знал... и несмотря на это... я ходил к ней, и это воздаяние Господне... до третьего и четвертого колена... а семя.., порочное семя... будет жить вечно». «Папа, — сказала я, — все это давно прошло. Онорина умерла, а я здорова. Со мной ничего не случилось». Он смотрел на меня непонимающим взглядом и бормотал: «Мне сказали, что у нее будет ребенок. Я хорошо помню тот день. «Вы станете отцом», — сказали мне. И они улыбались мне... и не знали, какой страх был в моем сердце. Вот оно — воздаяние. Мой грех не умрет вместе со мной. Он будет жить в третьем и четвертом поколениях. В ту ночь я пошел к ней в комнату... Я стоял над ней. Она спала. У меня в руке была подушка. Я мог задушить ее... это был бы конец... конец ей и ребенку. Но она была красива... черные волосы... круглое детское лицо... а я был трусом, я упал на нее, обнял и понял, что никогда не смогу убить ее». «Ты расстраиваешь себя, папа, — сказала я. — Все прошло. Ничего уже не изменить. Вот я здесь... и я здорова, поверь мне». Он не слушал меня, а я думала о Женевьеве и о не родившемся ребенке.

Прошлой ночью я не спала. Я думала о горе своего отца. И не могла забыть о Женевьеве. Я думала о ее неистовости, так пугавшей Нуну. Теперь я понимала, почему. Нуну знала мою мать. Страхи Нуну лишь отражали страхи отца. Я видела, что Нуну следит за моей дочерью. Задремав, я увидела кошмарный сон. Кто-то сидел в комнате с зарешеченными окнами. Я должна была убить ее; я стояла с подушкой в руке. Это была моя мать... но у нее было лицо Женевьевы и в руках у нее был ребенок... ребенок, который еще не родился. Я заставила ее лечь и стояла над ней с подушкой. Проснулась я с криком: «Нет! Нет!» Меня трясло. После я не могла спать. Я боялась уснуть и увидеть кошмар, поэтому взяла настойку Нуну, а потом заснула без снов.

Утром я проснулась, и сознание мое прояснилось. Если мой ребенок — мальчик, он будет продолжателем рода де ла Таллей. И я подумала, что порочное семя безумия вкрадется в замок, как привидение, и будет преследовать их род столетиями. И принесу им это семя я. Женевьева? О ней позаботится Нуну. Нуну знает. Она будет следить за ней. Она устроит так, чтобы Женевьева не выходила замуж. Может быть, Нуну уговорит ее пойти в монастырь, как папа хотел уговорить меня. Но ребенок... если это будет мальчик... у папы не хватило мужества. Нужно мужество. Если бы папа убил мою мать, я бы никогда не родилась. Я не знала бы боли... ничего. Так могло бы быть и с ребенком.

Прошлой ночью случилась странная вещь. Я проснулась от кошмара, и вспомнила, как хорошо спится после содержимого той бутылочки с ребристыми боками. Ребристыми, как сказала Нуну, для того, чтобы в темноте сразу определить, что это бутылочка с ядом. Яд! Но от него так сладко спится, такое облегчение! Я подумала, что можно принять в два... в три раза больше, чем Нуну давала мне от зубной боли... и не будет никаких страхов... никаких проблем. Ребенок ничего не узнает. Ребенок не придет в этот мир, за ним не будут все время следить, ожидая первого проявления порока. Я потянулась за бутылочкой и подумала, что не буду такой трусихой, как папа. Представила, что сейчас я такая же старая, как он... лежу на смертном одре, кляня себя за несчастья, которые навлекла на своих детей. Я посмотрела на бутылочку и испугалась. Приняла несколько капель и заснула, а утром сказала себе, что это не выход.

Сейчас ночь, и опять страхи преследуют меня. Спать не могу. Все думаю о папе и маме в комнате с зарешеченными окнами, и ощущаю внутри себя ребенка. Нуну, пожалуйста, позаботься о Женевьеве. Я оставляю ее на твое попечение. Может быть, сейчас у меня достанет мужества, которого не хватило папе. Если бы ему это удалось, многим из нас от этого стало бы лучше. Моя маленькая Женевьева никогда не родилась бы... Нуну избавилась бы от страхов... Я никогда бы не родилась... Мой отец был прав. Вот она, бутылочка из зеленого стекла. Тетрадь я положу в шкаф вместе с теми другими и Нуну найдет ее. Она любила читать о тех днях, когда я была маленькой, она говорит, что они напоминают ей о прошлом. Она объяснит им, почему... если я смогу. Правильно ли я делаю... Теперь я попробую заснуть... Если не смогу... Утром я напишу, что так чувствуют себя люди ночью... Днем все, выглядит по-другому. Но папе не хватило мужества... Хватит ли у меня... Хватит ли...»