Чтение онлайн

Возвратившись в Пондишери, Д'Ание нашел, что хотя повреждения в рангоуте и такелаже и можно было на этот раз исправить, но что оказался недостаток в провианте и что корабли необходимо проконопатить. Несмотря на то, что ему даны были приказания оставаться у этих берегов до 15-го октября, он заручился мнением военного совета, который решил, что корабли не могут оставаться там дольше, потому что, в случае третьего сражения, в Пондишери не останется больше ни такелажа, ни других корабельных припасов, и, вопреки протестам губернатора Лалли, отплыл 2-го сентября в Иль-де-Франс. Известно, что скрытым побуждением к такому поступку Д'Ание была вражда его с губернатором, с которым он ссорился постоянно. Лалли, лишенный помощи эскадры, обратил свое оружие внутрь страны, вместо того, чтобы действовать против Мадраса.

Прибыв на острова, Д'Ание нашел там положение дел, которое также рельефно характеризует немощность и близорукость общей морской политики Франции в ту эпоху. Его прибытие туда было так же нежелательно, как нежелателен был для Лалли его уход из Индии. Острова были тогда в состоянии крайней нужды. Морская дивизия, увеличенная еще прибытием трех линейных кораблей из Франции, так истощила их, что коммодора настоятельно просили о немедленном отплытии. С исправлениями поспешили, как только возможно, и в ноябре несколько кораблей отплыли за провизией к мысу Доброй Надежды, тогда голландской колонии; но и эта провизия, скоро по получении ее, иссякла, и настояния об отплытии эскадры возобновились. Положение кораблей было не менее критическим, чем положение колонии, и согласно этому коммодор возражал против требования ее, ссылаясь на полный недостаток провианта и других припасов для плавания. Обстоятельства в самом деле были таковы, что несколько времени спустя пришлось изготовлять бегучий такелаж из распущенных якорных канатов и совсем разоружить некоторые корабли для того, чтобы снятый с них материал пошел на другие корабли. Прежде возвращения в Индию Д'Ание написал морскому министру, что "готовится к отплытию только для того, чтобы спасти экипаж от голодной смерти и что ничего нельзя ожидать от эскадры, если не будут присланы необходимые припасы, так как люди и материальная часть кораблей находятся в плачевном состоянии". При таких обстоятельствах Д'Ание отплыл с островов в июле месяце 1759 года и прибыл к Коромандельскому берегу в сентябре. В течение года его отсутствия Лалли два месяца держал Мадрас в осаде, во время северо-восточного муссона. Обеих эскадр тогда не было здесь, так как время года не благоприятствовало морским операциям у этого берега, но английская эскадра с наступлением нового сезона возвратилась первая и, по словам французских писателей, заставила снять осаду, а по словам английских, только ускорила это снятие. Д'Ание возвратился в Индию с флотом, превосходящим английский и по числу и по величине кораблей; но когда противники встретились, то Покок не задумался атаковать одиннадцать французских кораблей со своими девятью; это сражение, состоявшееся 10-го сентября 1759 года, было таким же нерешительным, как и два первых, но Д'Ание все-таки отступил после кровавой схватки. По поводу этого Кэмпбелл, в своем труде "Lives of the Admirals", делает комическое, но серьезное по тону, замечание: "Покок привел французские корабли в весьма печальное состояние и погубил много команды на них; но что указывает на особенные таланты обоих адмиралов, так это то, что они сходились три раза в жарких боях в течение восемнадцати месяцев, не потеряв ни одного корабля ни с той, ни с другой стороны". Плоды победы, однако, достались слабейшему флоту; так как Д'Ание возвратился в Пондишери и оттуда отплыл 1-го числа следующего месяца на острова, предоставив Индию ее судьбе. С этого времени результат определился. Англичане продолжали получать подкрепления из Европы, тогда как французы не получали таковых; люди, с которыми приходилось бороться Лалли, превосходили его по способностям; один пост за другим сдавался английскому оружию, и в январе 1761 года сдался и самый Пондишери, окруженный с суши и отрезанный с моря. Это событие довершило падение французского влияния в Индии, так как хотя Пондишери и другие владения и были возвращены затем Франции по мирному договору, но первенство Англии там уже никогда после того не было потрясено, даже атаками искусного и смелого Сюффреня (Suffren), который двадцать лет спустя встретил такие же затруднения, как и Д'Ание, но с энергией и находчивостью, не выказанными последним и при более благоприятных обстоятельствах.

Так как Франция, таким образом, потеряла Канаду и Индию вследствие очевидной неспособности к операциям на дальних морях, то казалось едва возможным, что Испания, при ее слабом флоте и широко разбросанных владениях, изберет именно этот момент для принятая участия в войне. Тем не менее, это было так. Морское истощение Франции было ясно всем и обильно засвидетельствовано ее морскими историками. "Средства Франции были истощены, - говорит один из них.- В 1761 году только несколько единичных кораблей вышли из портов, и все были взяты в плен. Союз с Испанией состоялся слишком поздно. Случайные корабли, которые выходили в море в 1762 году, попадали в руки врага, и колонии, какие еще оставались у Франции, не могли быть спасены"{95}. Даже еще в 1758 году другой французский писатель говорил: "Недостаток денег, угнетение торговли английскими крейсерами, недостаток хороших кораблей, недостаток припасов и т. д. принудили французское министерство, бывшее не в состоянии снарядить большие силы, прибегать к разным уловкам и избрать вместо единственной рациональной системы войны, Большой Войны (Grand War), мельчайшую из мелких войн - род игры, в которой серьезная цель не может быть достигнута. Даже тогда на прибытие в Луисбург четырех линейных кораблей, избежавших встречи с неприятелем, смотрели как на очень счастливое событие... В 1759 году благополучное прибытие вест-индского каравана коммерческих судов было столько же радостно, сколько и неожиданно для купцов. Мы видим отсюда, как редки были такие удачи для французов на морях, где господствовали эскадры Англии"{96}. Это было до бедствий де Ла Клю и Конфланса. Уничтожение французской торговли, начавшееся захватом судов ее, было завершено отнятием у нее многих колоний. Едва ли, поэтому, можно допустить, что семейный договор, состоявшийся теперь между двумя дворами и не только обязавший их ко взаимной поддержке во всякой будущей войне, но и тайно вынуждавший Испанию объявить войну Англии до истечения года, если мир не будет заключен, "делал честь мудрости обоих правительств". Трудно извинить не только испанское правительство, но даже и Францию, за вовлечение родственного народа в такую плохую для него сделку. Надеялись, однако, оживить французский флот и побудить к участию в союзе некоторые нейтральные державы, из которых многие и кроме Испании имели причины жаловаться на Англию. "В течение войны с Францией, - признается английский историк, испанский флаг не всегда встречал уважение со стороны великобританских крейсеров"{97}. "В течение 1758 года, - говорит другой, - не менее ста семидесяти шести нейтральных судов, нагруженных богатыми произведениями французских колоний или военными и морскими припасами, попали в руки Англии"{98}. Очевидно тогда уже действовали те причины, которые двадцать лет спустя привели к "вооруженному нейтралитету" прибалтийских держав, направленному против притязаний Англии на море. Обладание неограниченной силон, какой морская сила Англии тогда и была в действительности, редко уживается с глубоким уважением к правам других. Англии, при отсутствии соперника в океане, было выгодно, чтобы груз неприятеля на нейтральных судах подлежал захвату, отчего торговля нейтральных держав не только сильно усложнялась, но и несла значительные потери; совершенно по такой же причине было для нее выгодно раньше установить на бумаге блокаду французских портов. Нейтральные державы, конечно, возмутились против таких требований, но 1761 год был неудачно избран для вооруженного протеста, и из всех держав Испания наиболее рисковала в войне. Англия имела тогда сто двадцать линейных кораблей в кампании, кроме состоявших в резерве, при экипаже в семьдесят тысяч матросов, обученных и закаленных пятью годами постоянной войны на море и возбужденных победами. Флот Франции, который насчитывал семьдесят семь линейных кораблей в 1758 году, потерял, вследствие захватов Англии в 1759 году, двадцать семь из них, кроме восьми уничтоженных неприятелем и многих погибших фрегатов; в самом деле, как мы уже видели, сами французские писатели признавали, что флот их был разрушен вконец. Испанский флот насчитывал около пятидесяти кораблей, но личный состав его, если только он не отличался весьма сильно от того, каким он был до и после рассматриваемой эпохи, должен был очень уступать английскому. Слабость испанского государства, при отсутствии сильного флота, была уже указана выше. Нейтралитет, хотя по временам и нарушаемый, был для нее весьма выгоден, позволяя ей восстанавливать ее финансы и торговлю и поправлять внутренние ресурсы, но ей нужно было еще продлить его. Несмотря на то, король, под влиянием семейных чувств и затаенной обиды против Англии, дозволил хитрому Шуазелю увлечь себя, и семейный договор между двумя коронами был подписан 15-го августа 1761 года. Этот договор, в котором должен был также участвовать неаполитанский король, гарантировал их взаимные владения всей силой обоих королевств. Это было само по себе серьезное предприятие; но затем тайная статья договора обязывала Испанию объявить войну Англии 1-го мая 1762 года, если к тому времени последнею не будет заключен мир с Францией. Переговоры такого характера не могли держаться совершенно в тайне, и Питт узнал достаточно для того, чтобы убедиться во враждебности намерений Испании по отношению к Англии. Со своей обычной надменной решимостью он задумал предупредить ее объявлением войны, но влияние против него в советах нового короля было слишком сильно. Не успев склонить на свою сторону министерство, он отказался от своего поста 5-го октября 1761 года. Его предвидения скоро оправдались: Испания горячо показывала свою доброжелательность до тех пор, пока не пришли из Америки корабли со звонкой монетой, столь необходимою для ведения войны. 21-го сентября флот галионов встал на якорь в Кадиксе; и 2-го ноября британский посланник известил свое правительство, что "два корабля благополучно прибыли с весьма ценными грузами из Вест-Индии, так что все сокровища, которые ожидались из Испанской Америки, находятся теперь в безопасности в старой Испании", и в той же самой депеше упомянул об удивительной перемене в отношениях к нему испанского министра, сделавшегося теперь весьма надменным{99}. Жалобы и притязания Испании высказывались решительно, и поводы к ссоре росли так быстро, что даже новое английское министерство, хотя и горячо желавшее мира, отозвало своего посланника до конца года и объявило войну 4-го января 1762 года; политика Питта была таким образом принята, но слишком поздно для того, чтобы собрать ту выгодную жатву, на которую он рассчитывал.

Однако никакая медлительность со стороны Англии не могла изменить существенное неравенство в силе и подготовке к войне между двумя державами. Планы, составленные Питтом, были в главных чертах приняты его преемником и приводились в исполнение с быстротою, какую позволяла готовность английского флота. 5-го марта Покок, возвратившийся из Ост-Индии, отплыл из Портсмута, конвоируя отряд транспортов для действий против Гаваны, в Вест-Индии он взял еще подкрепления из стоявших там сил, так что под его командой было теперь девятнадцать линейных кораблей, кроме меньших судов, и десять тысяч солдат.

В январе предшествовавшего года вест-индский флот, под командою хорошо известного Роднея, участвовал с сухопутными силами в покорении Мартиники, жемчужины и оплота среди французских островов, а также гавани обширной прива-тирской системы. Мы читаем, что тысяча четыреста английских коммерческих судов были захвачены в течение войны в вест-индских морях крейсерами, главным портом которых был Форт-Рояль (Fort Royal) на Мартинике. С падением этого порта необходимо должна была пасть и приватирская система, опиравшаяся на него, как на базу. Мартиника была покорена 12-го февраля, и за потерею Францией этого главного коммерческого и военного центра немедленно последовала и потеря меньших островов, Гренады, Санта-Лючии и Сент-Винсента. Этими завоеваниями английские колонии на Антигуа, Сент-Китсе (St. Kittse) и Невисе (Nevis), так же, как и корабли, имевшие торговые сношения с этими островами, были обеспечены от посягательств неприятеля, английская торговля получила большие приобретения, и все Малые Антильские, или Наветренные, острова сделались британскими владениями.

Вест-Индское подкрепление присоединилось к адмиралу Пококу у мыса Сент-Николас 27-го мая, и так как время было уже позднее, то он повел свой большой флот через старый Багамский канал, вместо того, чтобы идти обыкновенным путем, кругом южного берега Кубы. Это плавание правильно считалось большим подвигом в те дни скудных гидрографических исследований и было совершено без случайностей. Разведочные и промерные суда были посланы вперед, за ними следовали фрегаты, и на отмелях были поставлены на якорях шлюпки, при тщательной организации дневных и ночных сигналов. При благоприятной погоде флот прошел через канал благополучно в одну неделю и появился перед Гаваной. Последовавшие операции не будут здесь описаны в деталях. После сорокадневной осады форт Моро (Мого Castle) был взят 30-го июля, и город сдался 10-го августа. Испанцы потеряли не только город и порт, но и двенадцать линейных кораблей, кроме 3 000 000 фунтов стерлингов деньгами и ценными предметами, принадлежавшими испанскому королю. Значение Гаваны не должно было измеряться только ее величиною или ее центральным положением посреди большой и хорошо возделанной области; это был также порт, командовавший единственным путем, через который в те дни могли совершать плавание от Мексиканского залива до Европы испанские суда, нагруженные золотом и другими товарами. При переходе Гаваны в руки неприятеля, эти суда необходимо должны были собираться в Картахене и оттуда лавировать против пассатных ветров - операция всегда трудная и удерживавшая суда долго в тех водах, где они подвергались риску захвата английскими крейсерами. Даже нападение на берега перешейка не было бы таким серьезным ударом для Испании. Такой важный результат мог быть достигнут только державой, уверенной в обеспечении ее сообщений через посредство морской силы, счастливый исход дела которой должен быть всецело приписан и значение которой знаменательно иллюстрируется еще и своевременной перевозкой четырех тысяч американских солдат для подкрепления английских рядов, весьма сильно опустошенных сражением и лихорадкой. Говорят, что к тому времени, когда город пал, у осаждавших оставалось на ногах только две тысячи пятьсот человек, годных к службе.

В то время, как энергия и широкая сфера деятельности морской силы Англии сказалась таким образом в Вест-Индии, эта сила заявила о себе еще в Португалии и на Дальнем Востоке. Союзные державы в начале войны приглашали Португалию присоединиться к их союзу против тех, кого они называли "тиранами морей", выставляя ей на вид, что захват англичанами монополии торговли высасывает золото из страны, а также и напомнив о насилии, совершенном над ее нейтралитетом флотом Боскауэна. Португальский министр хорошо знал все это и горячо сочувствовал, но, хотя это приглашение сопровождалось откровенным заявлением, что Португалии не позволят продолжать нейтралитет, сохранить который насильно она не сможет, он верно рассудил, что страна должна больше бояться Англии и ее флота, чем испанской армии. Союзники объявили Португалии войну и вторглись в нее. В течение некоторого времени они имели успех, но "тираны морей" ответили на призыв Португалии, послали туда флот и высадили в Лиссабоне восемь тысяч солдат, которые прогнали испанцев за границу и даже перенесли войну в самую Испанию.

Одновременно с этими знаменательными событиями англичане атаковали Манилу, не потребовав для этого войск или кораблей из Англии, посылка которых была найдена невозможной при сложности обстоятельств, в какие эта держава была тогда поставлена. Успехи в Индии и безусловная обеспеченность поселений там, при обладании морем, позволили местным властям самим предпринять упомянутую колониальную экспедицию. Экспедиционный отряд отплыл в августе 1762 года и, достигнув Малакки 19-го, был снабжен в этом нейтральном порту всем, что было необходимо для предполагавшейся осады; голландцы, хотя и ревниво относившиеся к успехам англичан, не осмелились, однако же, отказать их требованиям. Экспедиция, которая опиралась всецело на флот, имела результатом покорение всей группы Филиппинских островов, сдавшихся в октябре и заплативших затем выкуп в четыре миллиона долларов. Около того же времени английский флот захватил акапулькский галион, на котором было три миллиона долларов, а английская эскадра в Атлантике взяла корабль, шедший из Лимы (Lima), с четырьмя миллионами долларов в серебряных слитках для испанского правительства. "Никогда колониальные владения Испании не получали таких ударов. Испания, своевременное вмешательство которой могло бы изменить исход войны, приняла в ней участие слишком поздно для того, чтобы помочь Франции, но вовремя для того, чтобы разделить с нею ее несчастья. Была причина бояться еще большего. Панама и Сан-Доминго находились в опасности, а англо-американцы приготовлялись для вторжения во Флориду и в Луизиану... Завоевание Гаваны помешало в значительной мере сообщениям между богатыми американскими колониями Испании и Европой. Покорение Филиппинских островов изгнало теперь Испанию из Азии. Оба эти обстоятельства вместе разделили торговые пути Испании и отрезали сообщение между частями ее обширных, но несвязанных владений"{100}.

Выбор пунктов атаки, намеченный министерством Питта, был стратегически целесообразен, так как он перерезывал артерии неприятельской силы, и если бы планы Питта были осуществлены вполне и Панама была бы также взята, то успех был бы еще более решительным. Англия потеряла также преимущество внезапности своих действий для противника, которое имела бы, предупредив Испанию в объявлении ей войны, но ее оружие торжествовало в течение этой короткой борьбы вследствие быстроты, с какою приводились в исполнение ее проекты, благодаря той высоте, на какую были подняты ее морские силы и администрация.

С завоеванием Манилы военные операции окончились. Девять месяцев, протекшие от формального объявления войны Англией в январе, были достаточны для того, чтобы разбить последнюю надежду Франции и принудить Испанию к миру, заставив ее при этом уступить по каждому пункту, на котором она основывала свое враждебное поведение и свои требования. Едва ли необходимо, даже после краткого изложения вышеописанных событий, указывать, что быстрота и законченность, с которыми Англия совершила свое дело, были всецело следствием ее морской силы, позволявшей ей действовать в далеких краях, в отдаленных один от другого пунктах, как, например на Кубе, в Португалии, Индии и на Филиппинских островах одновременно, без опасения серьезного перерыва ее путей сообщения.

Прежде, чем изложить условия мира - которые должны бы суммировать результаты войны, но в действительности делают это несовершенно, вследствие отсутствия энергии со стороны английского министерства при заключении этого мира - необходимо проследить в кратком очерке влияние войны на торговлю, на основания морской силы и национального благосостоя-ния.Одна выдающаяся черта этой войны может показаться наиболее поразительной, по парадоксальности ее, это - факт, что благосостояние Англии выказалось величиною ее потерь. "С 1756 по 1760 год,- говорит французский историк,французские приватиры захватили у англичан более двух тысяч пятисот коммерческих судов. В 1761 году, хотя Франция не имела, можно сказать, ни одного линейного корабля в море, и хотя англичане захватили двести сорок наших при-ватпров, сотоварищи последних все-таки взяли восемьсот двенадцать английских судов. Объяснение такого большего числа призов кроется в чудовищном росте английского мореходства. Утверждают, что в 1760 году Англия имела в море восемь тысяч кораблей. Из них французы захватили почти одну десятую часть, несмотря на охранявшие их конвои и крейсера. В четыре года, с 1756 по 1760, французы потеряли только девятьсот пятьдесят судов"{101}.