Чтение онлайн

Французы действовали до этого времени строго оборонительно, в согласии с их обычною политикою. Теперь представился случай для наступательного образа действий, в котором подвергались испытанию профессиональные качества д'Эстьена и для оценки которого необходимо должно уяснить положение противников в этот момент. Оба флота были на правом галсе, лежа к северу (В, В, В), французский под ветром. Он получил мало повреждений в движущей силе, хотя его строй был не в совершенном порядке, у англичан же, вследствие их ошибочной атаки, были серьезно повреждены семь кораблей, из которых четыре - Monmouth{126}, Crafton, Cornwall (с1) и Lion (с") - были выведены из строя. Последние три около трех часов пополудни отстали уже на лигу, упав значительно под ветер и находясь ближе к французам, чем к своим; между тем скорость английского флота была необходимо уменьшена до скорости других поврежденных кораблей, оставшихся в строю. Эти условия резко обнаруживают затруднения флота, в котором повреждения сосредоточились на немногих кораблях, вместо того, чтобы распределиться между всеми; десять или двенадцать кораблей, в сущности почти нетронутые, должны были сообразоваться с состоянием немногих остальных. Д'Эстьен, с двадцатью пятью своими кораблями, был теперь под ветром у Байрона, которого семнадцать или восемнадцать кораблей, хотя и могли держаться вместе, но обладали меньшим ходом и меньшей управляемостью, чем неприятельские, и который был тактически связан заботою о караване, лежавшем на ветре у него, и о трех выведенных из строя кораблях - под ветром. При этих обстоятельствах для французского адмирала были открыты три пути действий: 1) пройти вперед и, повернув оверштаг последовательно, встать между Байроном и упомянутым караваном, послав к последнему и свои фрегаты, 2) повернуть оверштаг всем флотом вместе и атаковать английский флот, принудив его принять общий бой, или, наконец, 3) после поворота на другой галс, отрезать три выведенные из строя корабля, что могло бы привести к общему бою еще с большими для него преимуществами.

Д'Эстьен не пытался исполнить ни одного из этих маневров. Относительно первого он, зная, что подвергается осуждению, писал во Францию, что маневр не мог быть предпринять вследствие слишком беспорядочного состояния его флота. Но каков бы ни был этот беспорядок в техническом отношении, все-таки трудно поверить, чтобы при превосходстве в способности движения французского флота сравнительно с неприятелем попытка его была безнадежна. Третий маневр представлял, вероятно, наибольшие выгоды, так как обеспечивал отделение от главного флота поврежденных кораблей неприятеля и мог бы, весьма вероятно, вызвать британского адмирала на атаку при в высшей степени опасных для него условиях. Согласно утверждению английских авторов, Байрон говорит, что спустился бы на неприятеля опять, если бы тот настаивал на сражении. В три часа пополудни д'Эстьен повернул оверштаг всем флотом вместе, построив линию по подветренному кораблю{127}, и опять лег на курс к югу. Англичане подражали этому движению, за исключением авангардного корабля Monmouth (') - который, будучи слишком сильно поврежден для того, чтобы маневрировать, сохранил курс N, - и трех отделившихся кораблей. Два из них (с') продолжали держаться на север и прошли еще раз под французскими залпами; но Lion (с"), не будучи в состоянии держать круто, спустился полным ветром перед носом неприятеля по направлению к Ямайке, лежавшей за тысячу миль под ветром. Он не был преследуем... Трофеем французов был один только транспорт. "Если бы искусство адмирала в морском деле равнялось его храбрости,- писал знаменитый Сюффрень, который командовал головным французским кораблем, - то мы не позволили бы уйти от нас четырем кораблям, потерявшим мачты"{128}. Д'Эстьен, в возрасте тридцати лет, был переведен из армии во флот с преждевременно пожалованным ему чином контр-адмирала. Флот не доверял его искусству в морском деле, когда возгорелась война, и, правду сказать, такое мнение оправдалось его поведением. "Храбрый, как его шпага, д'Эстьен был всегда идолом солдата, идолом матроса, но нравственный авторитет его перед офицерами оказался весьма недостаточным в нескольких случаях, несмотря на явное покровительство ему со стороны короля"{129}.

Еще иной причиной, помимо несостоятельности в мореходном искусстве, объясняется обыкновенно французскими историками вялое поведение д'Эстьена в рассмотренном случае. Они говорят, что истинным предметом своих действий он считал Гренаду, а на английский флот смотрел как на совсем второстепенный предмет действий. Раматюель (Ramatuelle), морской тактик, служивший на действительной службе в этой войне и писавший во времена империи, приводит это дело, сравниваемое им по значению с Йорктаунским делом и другими, как пример истинной политики морской войны. Его слова, которые служат, вероятно, отражением мнений его современников и товарищей по профессии в то время, а также, конечно, и политики французских правительств, заслуживают более, чем беглого упоминания, так как они обнимают принципы, достойные самого серьезного обсуждения: "Французский флот всегда предпочитал славу обеспечения или сохранения завоевания, быть может, более блестящей, но в действительности менее реальной славе захвата в плен нескольких кораблей, и таким образом он более приближается к истинной цели войны. Что, в самом деле, представила бы для англичан потеря нескольких кораблей? Существенно атаковать их в их владениях, в непосредственном источнике их коммерческого богатства и их морской силы. Война 1778 года представляет примеры, которые доказывают преданность французских адмиралов истинным интересам страны. Сохранение острова Гренады, покорение Йорктауна, где сдалась английская армия, завоевание острова Сент-Кристофер были результатом больших сражений, в которых предпочли позволить неприятелю отступить беспрепятственно, а не рисковали дать ему случай оказать поддержку атакованным пунктам".

Автор этой цитаты не мог бы высказать своих воззрений более прямо, чем опираясь на случай Гренады. Никто не будет отрицать, что существуют моменты, когда вероятным военным успехом следует пожертвовать, совсем или на время, в пользу другого, более значительного или более решительного. Положение де Грасса при Чесапике в 1781 году, с судьбою Йорктауна на весах, отвечало именно такому моменту. Но Раматюель сопоставляет его с положением д'Эстьена при Гренаде, как будто бы оба эти положения равнозначащи. И де Грасс, и д'Эстьен одинаково оправдываются им, не по их относительным заслугам в приложении к частным целям, а с точки зрения общего принципа. Верен ли этот принцип? Заблуждение цитированного писателя невольно выдается словами "немногие корабли". Ведь целый флот не уничтожается обыкновенно с одного удара, взятие или уничтожение немногих кораблей неприятеля определяет обыкновенную морскую победу; в знаменитом сражении Роднея были взяты только пять кораблей, а между тем именно этим Ямайка была спасена.

Для того, чтобы определить степень правильности принципа, который будто бы иллюстрируется упомянутыми двумя случаями (операции у острова Сент-Кристофер будут рассмотрены ниже), необходимо уяснить - чего добивались французы в каждом из них и что было решающим фактором успеха. При Йорктауне противники англичан добивались взятия армии Корнуолиса, целью их было уничтожение организованной военной силы неприятеля на берегу. При Гренаде французы избрали предметом действий завладение клочком территории не имевшим большого военного значения, ибо должно заметить, что все эти Малые Антильские острова так расположены, что для удержания их за собою силою приходилось увеличивать число больших отрядов, которых взаимная поддержка зависела всецело от флота. Без такой поддержки эти отряды подвергались риску уничтожения их в отдельности, а для обеспечения там морского превосходства необходимо надо было уничтожить флот неприятеля. Гренада, находясь близко и под ветром от Барбадоса и Санта-Лю-чия, которые крепко держали в руках англичане, была особенно слабым пунктом французов; но здравая военная политика по отношению ко всем этим островам требовала, чтобы обладавшая ими держава имела одну или две сильно укрепленные и снабженные гарнизоном морские базы и могла бы в остальном положиться на флот. Кроме этого требовалось еще только обеспечение против атак со стороны отдельных крейсеров и приватиров.

Таковы были цели и предметы действий в рассматриваемых операциях. Что же было решающим фактором в этой борьбе? Конечно флот, организованная плавучая военная сила. Судьба Корнуолиса зависела безусловно от моря. Бесполезно рассуждать, каков был бы результат, если бы шансы де Грасса 5-го сентября 1781 года были на стороне его противника, т. е., если бы французы, вместо того, чтобы иметь пятью кораблями больше, имели пятью кораблями меньше, чем англичане. Можно сказать, что де Грасс, в начале своего большего сражения с Род-неем, имел превосходство над англичанами, равное результату с трудом выигранного боя. Вопрос тогда был в том, следовало ли ему рисковать отказаться от почти верной и решительной победы над организованной силой неприятеля на берегу в пользу риска гораздо более сомнительной победы над организованной силой на воде? Здесь вопрос шел не об Йорктауне, а о Корнуо-лисе и его армии, что имеет большое значение.

При такой единственно правильной постановке вопроса может быть дан только один ответ. Пусть, однако, читатель отчетливо уяснит себе, что предметами действий, между которыми де Грассу приходилось делать выбор, были в обоих случаях организованные силы неприятеля.

В ином положении был д'Эстьен при Гренаде. Численное превосходство сил его над силами англичан было почти так же велико, как и у де Грасса; представлявшимися ему на выбор предметами действий были: один организованная сила на воде, а другой - маленький остров, плодородный, но не имевший значения в военном отношении. Говорили, что Гренада представляла сильную оборонительную позицию, но внутренняя сила не делает позиции ценной, если она не имеет стратегического значения. Для спасения острова д'Эстьен отказался воспользоваться своим счастливым огромным преимуществом над флотом неприятеля. А между тем от исхода борьбы между этими флотами зависало удержание во власти островов. Для надежного обладания Вест-Индскими островами требовался, во-первых, сильный морской порт, какой французы и имели, и во-вторых, обладание морем. Для последнего же было необходимо не увеличение числа отрядов на островах, а уничтожение флота неприятеля, который правильно сравнивать с армией в поле. Острова были только богатыми городами, а нужно было не более одного или двух укрепленных городов или постов.

Можно сказать, не боясь ошибки, что принцип, который привел д'Эстьена к его образу действий, не был, по меньшей мере, неограниченно верен, потому что этот образ действий был неправилен. В деле при Йорктауне принцип, как он характеризован Раматюелем, не служит оправдывающим основанием поведения де Грасса, хотя, вероятно, он был действительным основанием этого поведения. Что оправдывало де Грасса, так это то, что исход дела обусловливался неоспоримым обладанием морем, на короткое время только, а это обладание было за ним, благодаря численному превосходству его флота. Если бы последний был численно равен неприятельскому, то воинский долг обязывал бы де Грасса вступить с противником в бой, чтобы остановить попытку, которую, конечно, сделал бы английский адмирал. Уничтожение нескольких кораблей, которому Раматюель придает так мало значения, обеспечивает именно такое превосходство, какое обусловило счастливый результат при Йорктауне. С точки зрения общего принципа это уничтожение несомненно представляет лучшую цель, чем та, какую преследовали французы. Конечно, исключения возможны, но они, вероятно, будут там, где, как в Йорктауне, военная сила поражается прямо в другом месте, или как в Порт-Маоне, где на ставке была желанная и могущественная база такой силы, хотя даже и в этом последнем случае сомнительно, чтобы выказанная флотом осторожность была уместна. Если бы Хоука или Боскауэна постигло бедствие Бинга, то они не пошли бы для исправления кораблей в Гибралтар, разве только в таком случае, когда французский адмирал нанес бы им за первым ударом следующие, уменьшив тем боевую способность их флотов.

Дело при Гренаде было, без сомнения, весьма дорогим в глазах д'Эстьена, потому что оно было его единственным успехом. После неудач при Делавэре, Нью-Йорке и Род-Айленде, после унизительного дела при Санта-Лючии, трудно понять доверие к нему, выражавшееся некоторыми французскими писателями. Без сомнения, их подкупало то, что одаренный блестящей и заразительной личной храбростью, он совершал выдающиеся подвиги, когда, будучи адмиралом, предводительствовал лично в нападениях на траншеи в Санта-Лючии и Гренаде и, несколько месяцев спустя, в неуспешной атаке Саванны (Savannah).

В отсутствие французского флота, зимой 1778/1779 года, англичане, господствуя на море при посредстве нескольких своих кораблей, не ушедших в Вест-Индию, решились перенести театр континентальной войны в южные штаты, где они ожидали найти много лойялистов. Экспедиция была направлена против Джорджии и имела такой успех, что Саванна попала в руки англичан в самом конце 1778 года. Скоро за тем был покорен и весь штат. Операции распространились оттуда в Южную Каролину, но не привели ко взятию Чарльстона.

Извещение об этих событиях было послано д'Эстьену в Вест-Индию, при чем настоятельно указывалось на опасность, угрожавшую обеим Каролинам, и на ропот народа против французов, которые обвинялись в том, что покинули своих союзников, не оказав им никакой услуги, но, напротив, воспользовавшись сами участливой помощью бостонцев в деле починки своего поврежденного флота. Чувствовался правдивый укор в этом сетовании на недостаточную помощь со стороны французов, который и побудил д'Эстьена пренебречь уже дошедшим до него приказанием возвратиться сейчас же в Европу с некоторыми кораблями. Вместо того, чтобы послушаться приказания, он отплыл к берегу Америки с двадцатью двумя линейными кораблями, имея в виду две цели - выручку южных штатов и нападение на Нью-Йорк совокупно с армией Вашингтона.