Чтение онлайн

– Тысяча чертей! – заговорил мушкетер. – Его преосвященство затащил меня сюда, словно кошку, с которой собираются содрать шкуру. Но если он желает угостить меня обедом, то учтите: бульоном я не удовлетворюсь. Бульон хорош для умерщвления плоти, а всадник должен доказать своей лошади, что у него есть чресла.

Дегустатор, не отвечая, попросил молчания – жест, одинаковый во всех языках: губы складывают трубочкой и к ним прижимают указательный палец. Заинтригованный офицер сделал несколько шагов вперед.

– Слишком много суеты, господин д'Артаньян, слишком много шума. Вино скисает. Как вы полагаете, чем я занят?

– Чем вы заняты?

– Вот именно.

– Я полагаю, господин Мюло, что вы опорожнили все шесть бутылок в одиночку, не пожелав приобщить меня к этому делу.

– Господин д'Артаньян, я занимаюсь исследованием.

– Вот как!

– Поймите меня правильно. Мы прошли Бургундию с севера на юг. Благодатный край, он столь мил моему сердцу. Но обратили ли вы внимание на одну вещь?

– А точнее?

– Карета его преосвященства, когда он путешествует в карете, скорее летит, чем катится. Носилки, когда он совершает путь в носилках, тащат с легкостью двадцать четыре солдата. Что из этого следует?

– Да, именно, что следует?

– Что следует, господин д'Артаньян? Двадцать четыре здоровенных бородатых парня поднимают монсеньера как перышко. Никаких остановок для обеда и для дегустации вин.

– Вы великий ученый, господин Мюло.

– А в окрестностях Нарбонна мы плетемся еле-еле. Что прикажете делать в окрестностях Нарбонна ученому человеку? Это неясно… В то время как здесь…

– Да, здесь?

– Здесь все ясно. Здесь надо освободить обширные погреба, чтоб поместить туда изменников. Да сжалится над нами Господь! И здесь, – господин Мюло повысил голос на целую октаву, – мы всего в десяти лье от Шатонеф-дюПап. Отличнейшее вино, господин д'Артаньян.

– Здесь есть и вино Эрмитажа[2]…

– Монашеское вино.

– Одно – как блондинка, другое – как брюнетка… Оно прогрето солнцем.

– Вино придворного аббатства…

– Ле Сен-Пере.

– Священное вино.

– Однако, прежде всего, Шатонеф. Сильнейшее вино. Оно наполняет вашу оболочку и можно благоухать дворянством на целое лье вокруг. Вы будете пить его совсем не так, как пьют иные вина в Париже, жеманясь при каждом глотке. Нет, это вино, как поток, оно зовет «вперед!» стоит лишь открыть ему вход в глотку. Понаблюдайте-ка, вот оно стоит на ступеньках дворца в образе пришельца. На нем восхитительные штаны гранатового цвета, от сапог исходит благоухание виноградника. Чем ближе вы с ним познакомитесь, тем скорее поймете: ваш собеседник знает, что такое жизнь. Обратите внимание, как свободно льется его речь, как сверкает оттенками. Вы чувствуете: вот оно, трепетание языка и дрожание пера на его шляпе.

Приканчивая бутыль, которую он комментировал, Мюло заявил:

– Шатонеф-дю-Пап 1636 года.

– Год, отмеченный поражением.

– Заметьте, годы поражения всегда благоприятствуют виноделию.

Мюло приблизился к д'Артаньяну.

– Скажу по секрету: я не буду досадовать, если кардинал откажется от осады Перпиньяна. Небольшая победа в Каталони – и наше анжуйское прогоркло.

– Да, но вспомните малагу сорок второго! Или херес того же года!

– Господин д'Артаньян, позвольте вам вернуть комплимент: вы глубокий философ, поскольку не упускаете из виду оборотную сторону медали.

Как раз в это мгновение появился господин Ла Фолен. Пока он ведет д'Артаньяна к кардиналу, расскажем в двух словах о господине Мюло. Мюло был духовником кардинала, не делавшего, кстати, различия между своими слугами и своими кошками. Он зло шутил над одними и поглаживал других, вот и все. Однажды, когда Мюло стал в чем-то оправдываться, Ришелье обрушился на него в раздражении:

– Вы ни во что не верите, даже в Бога!

– Как?! – воскликнул Мюло.

– А очень просто. Как вы можете сегодня уверять меня в своей вере, если вчера, на исповеди, вы мне признались, что не верите в Бога!

Мюло искал в напитках виноградных лоз особого утешения. В иные, не обремененные занятиями дни ему доводилось снять пробу с двадцати бутылок, просмаковать с дюжину кувшинов, откупорить и опорожнить не менее четырех других вместилищ отборнейшего вина с целью не утратить вкуса к напиткам. Совершаемые к вящей славе Господней великие труды кардинала давали господину Мюло досуг для этого.

Что касается Ла Фолена, то он был мастер на все руки и заменял его преосвященству и привратника, и секретаря, и телохранителя, и шпиона, когда в том возникала необходимость.

Если кто-то желал получить аудиенцию у первого министра, он искал ее у Ла Фолена. Тот был крайне учтив, но многословием не отличался. Зато отличался большим дородством, обойти его было трудновато. Стоило совершить маневр, как он вновь возникал перед вами, такой же огромный, неприступный и учтивый.

Содружество Ришелье и Ла Фолена позволяло одному распоряжаться по своему усмотрению Францией, другому – делать то же самое с обедом.

Поскольку возводимое Ришелье здание гражданского и военного устройства было завершено, Ла Фолену угрожала эпоха праздности. Но он восполнил потерю прилежными наблюдениями за приготовлением кардинальского бульона.

Вот уже три года, как Ла Фолен делил стол с величайшим министром своего времени. Он уплетал пулярок, в то время как кардинал довольствовался отваром из них.

Результат не замедлил сказаться: вес Ла Фолена исчислялся двумястами тридцатью фунтами. Само собой разумеется, д'Артаньян опередил его на пути к кардиналу на двадцать шагов.

Ришелье поднял на мушкетера свое бледное лицо, отослал знаком Шарпантье, секретаря, и принялся рассматривать д'Артаньяна, как бы сопоставляя воспоминания с реальностью, вернее с тем мгновением, которое уже претворялось в будущее.

Мушкетер не дрогнув выдержал этот взгляд – атаку интеллектуальной кавалерии своей эпохи.

– Вы д'Артаньян?

– Это честь, что ваше преосвященство помнит меня.

– Я мало сплю и потому мало что забываю. Д'Артаньян поклонился, приняв, однако, тотчас же

полную достоинства позу.

– Вы все тот же?

Брови д'Артаньяна вздернулись при этом вопросе.

– Мне хотелось узнать, по плечу ли вам опасные путешествия?

– Опасные, монсеньер? Брови д'Артаньяна вздернулись в три раза выше.