Чтение онлайн

Если лорд Рокампстед хотел поговорить с Рэндалом или еще с кем-либо из членов труппы, они обязаны были его слушать. И Джейн воспользовалась этим обстоятельством как своим оружием.

Это была война не на жизнь, а на смерть, и обе женщины прекрасно понимали это, сидя напротив друг друга за столом в кафе «Плющ» или поглощая обильный ужин на Белгрэйв-сквер. Люсиль не знала, видит ли Рэндал, что происходит, или же пребывает в блаженном неведении. Во всяком случае, Люсиль ничего не собиралась ему говорить. Она слишком хорошо знала, как прореагировал бы Рэндал на ее откровения. Он посмеялся бы над Люсиль, выставив ее ревнивой дурочкой. Более того, признавшись, что она ревнует, Люсиль дала бы ему повод чувствовать себя еще более уверенным, а именно сейчас самоуверенность Рэндала была ей совсем не на руку.

Люсиль хотела, чтобы он испытывал сомнения на ее счет, удерживал бы ее, боясь потерять. За те годы, что они были вместе, Рэндал ни разу не заговорил о свадьбе, а Люсиль считала, что в этом, несомненно, была ее вина. Ее собственные мысли были далеки от подобной перспективы, Люсиль ни разу не задумалась о том, как побудить Рэндала сделать ей предложение.

В глубине души она всегда была уверена, что Рэндал не прочь на ней жениться. Люсиль была не настолько консервативна, чтобы считать брак непременным условием, сопровождающим плотские утехи. Один ее приятель-европеец сказал ей как-то: «Вы, американки, так провинциальны. Вы все хотите вступить в брак со своими любовниками».

Тогда Люсиль посмеялась над его словами, но потом поняла, что это так и есть. Она всегда испытывала чувство вины, ложась с мужчиной в постель без обручального кольца на пальце. И виновато в этом было то ли ее американское воспитание, то ли ее немецкое происхождение.

Отец ее был лютеранином, сыном лавочника из Гамбурга. Он перебрался в Америку, так как рассорился со своей семьей из-за своего брака. Его звали Ганс Шмидт, а первого ребенка — это была девочка, — родившегося через месяц после того, как ее родители ступили на землю свободы, окрестили Марией.

Мария Шмидт была прелестным ребенком с белокурыми волосами, унаследованными от отца, и большими голубыми глазами, также напоминавшими, по крайней мере по цвету, глаза Ганса.

На этом сходство с отцом заканчивалось. Фигурой и темпераментом Мария пошла в мать. Становясь старше, она интересовалась прошлым своей матери, но так и не успела узнать ее лучше, так как та умерла, когда Марии, позже взявшей имя Люсиль, исполнилось пятнадцать.

Мать Марии по имени Данута Шмидт была родом из Польши, но в жилах ее текла также русская, сербская и литовская кровь, и, как часто с нежностью подшучивал над ней муж, была немного дворняжкой. Данута была из крестьянской семьи, то есть у нее не было ни благородного происхождения, ни состояния, которые помогли бы семейству Шмидтов из Гамбурга смириться с выбором Ганса, но стоило посмотреть на эту девушку, как становилось ясно, что силы духа в одном ее мизинце было больше, чем в белокожих тушах всех этих светловолосых немцев.

Может, у Дануты и не было приданого, зато характер у нее, безусловно, был. Она не умела вести дом, но умела заставить мужчину сходить по ней с ума, едва взглянув на него и слегка пошевелив бедрами, словно собиралась танцевать. Люсиль запомнила свою мать горячей, похожей на цыганку и довольно деспотичной, причем трудно было понять, где пролегала граница между ее темпераментом и непреклонной властностью и не придумала ли и то и другое сама Люсиль, вспоминая свою мать.

Но в Люсиль, безусловно, взыграла кровь матери, когда она бросила хорошую и стабильную работу в магазине, найденную для нее отцом, и начала обивать пороги театральных агентств, пока не получила крошечную роль. Люсиль не любила вспоминать те годы, полные трудностей и борьбы за место под солнцем. Годы, когда она порой готова была признать поражение и вернуться домой. Она не сделала этого отчасти из гордости, отчасти потому, что отец ее женился второй раз, а Люсиль была слишком красива, чтобы мачеха стерпела ее присутствие в доме.

Но кое-какие строгие правила, внушенные в детстве отцом, засели в голове Люсиль. Она всегда испытывала легкие приступы раскаяния в воскресенье утром, просыпаясь под звон колоколов и зная, что останется в постели, в то время как должна бы в своей лучшей одежде идти сейчас в церковь.

Она часто ловила себя на том, что вспоминает наставления отца о честности и порядочности, когда впадала в раж, затевала скандал и не останавливалась до тех пор, пока из чьей-нибудь роли не вырезали несколько реплик и не отдавали эти реплики ей.

Ганс Шмидт, может, и не стал успешным человеком, но его дочь хорошо помнила его советы. Вот и теперь размышления Люсиль о святости брака привели ее к заключению, что будет очень правильно, если она выйдет замуж за Рэндала.

Несколько часов спустя, когда Рэндал поднялся перед обедом в ее номер, на лице Люсиль играла безмятежная, почти детская улыбка. После телефонного разговора она провела все время, готовясь к встрече с Рэндалом. Ей сделали массаж от макушки до пальцев ног. Массажистка трудилась над ее стройным телом до тех пор, пока оно не зазвенело от наполнившей его юной гибкости и упругости. Другая женщина накладывала маску на ее лицо, третья занималась маникюром и педикюром.

Люсиль выглядела роскошной красавицей ни днем не старше двадцати пяти лет, когда Рэндал переступил порог ее гостиной и увидел, что хозяйка номера ждет его в белом кружевном платье, щедро расшитом камушками. Шею ее обвивало рубиновое ожерелье, на запястьях были браслеты из того же гарнитура — подарок давно забытого мексиканского миллионера.

Глядя, как Люсиль протягивает руки, спеша заключить его в объятия, Рэндал думал о том, что она самая красивая женщина из всех, кого ему приходилось знать.

Было в Люсиль что-то такое, что невозможно описать словами, но что ясно угадывалось независимо от того, смотришь ли ты на ее грациозные движения на экране или встречаешься с нею в тишине гостиничного номера.

— Рэндал, мой милый Рэндал! — воскликнула Люсиль. — Я так ждала этого вечера!

Она подняла к нему лицо, подставляя губы для поцелуя. Однако Рэндал, нагнувшись, поцеловал ее не в губы, а в щеку.

— Ты выглядишь потрясающе, — восхищенно произнес он. — Куда мы идем? В Букингемский дворец?

— Мы собираемся побыть вдвоем, — сказала Люсиль.

— Эта идея мне нравится, — галантно произнес Рэндал, глядя на приоткрытую дверь в спальню.

В мягком, неярком свете он видел кровать под атласным балдахином с разбросанными по ней кружевными подушечками, которые Люсиль везде возила с собой, видел белое, отделанное горностаем покрывало, согревавшее ее зимой и летом, чувствовал запах экзотических духов Люсиль, который всегда витал в ее спальне. Эта картина соблазняла и возбуждала. Рэндал слишком хорошо знал, что означает приглашение Люсиль. Все это он смутно сознавал, слыша, как шуршит шелковая нижняя юбка под пышным платьем Люсиль, которая отошла в глубь комнаты со словами:

— Я заказала коктейль. Твой любимый.

Рэндал взял бокал из ее рук и поднял его, чтобы произнести тост.

— За самую красивую женщину на свете! — Он использовал те же слова, которые так часто говорил ей в прошлом, те же, которые произнес, когда они выпивали вместе в первый раз.

Они часто вспоминали тот первый раз, когда оба сразу поняли, что за их первой встречей последуют и другие. Они почувствовали это по участившемуся пульсу, неожиданной сухости губ, полным огня взглядам, которыми они обменивались.