Чтение онлайн

Алекс! Что же творится на белом свете! Где же бог? Почему он не остановит этот ужас?!.
– глухо закончил рассказ Стечишин.

Соколов молчал, подавленный рассказом старого русина. Он представлял себе ужасы австрийской тюрьмы, просидев несколько месяцев в Новой Белой Башне в Праге. Правда, ему "повезло" в том, что его тюрьма находилась в столице Чехии и благодаря чехам-служителям режим в ней был более человечным. Но он содрогнулся, мысленно ощутив прикосновение к телу прелой соломы, шевелящейся от движения паразитов.

– Сколько же лет еще будет продолжаться это убийство?
– обхватил голову руками Филимон и словно при острой зубной боли закачался в кресле.

Ясный свет дня померк и для Алексея. Мирная Лаба, катившая свои струи на север, к Терезину, широкая цветущая долина сразу потеряли всю прелесть и краски. Ибо совсем рядом, в нескольких десятках километров от мирного и солнечного Мельника, томились и страдали люди только за то, что гордо говорили в лицо австрийским жандармам: "Мы - русские и родной язык русский!"

62. Барановичи, июнь 1915 года

Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич истово молился о даровании победы православному воинству. Он стоял на коленях перед иконами, занимавшими почти все стены спального отделения его салон-вагона, вдыхал аромат горящего лампадного масла, елея, старых досок. Слезы умиления и надежды текли по лицу великого князя, благость и умиротворение нисходили на верховного главнокомандующего.

Неслышно отворилась дверь. В спальню-часовню проскользнул тенью протопресвитер российской армии отец Георгий Шавельский. Черный как смоль, в черной поповской сутане, он неслышно опустился на ковер рядом с великим князем и молитвенно сложил руки на груди.

Николай Николаевич скосил красный заплаканный глаз на отца Георгия и понял, что хитрому царедворцу не терпится рассказать что-то чрезвычайно важное. Надушенным платком главнокомандующий утер слезы, промокнул бороду и усы и легко поднялся с колен. Отец Георгий встал тоже и поклонился Николаю Николаевичу.

– Ваше высочество, из Петрограда прибыл к вам министр земледелия Кривошеин. Как вы знаете, из всех министров он ближе всех стоит к общественности, любим ею и всегда готов действовать в духе, который разделяет и Дума...

Великий князь помнил этого короткошеего, что и определило, видимо, когда-то фамилию предков, хитрого и пронырливого статс-секретаря, про которого ходили слухи, что он вертит престарелым Горемыкиным и выступает фактически премьер-министром.

– А с чем пожаловал Кривошеин?
– не удержался от вопроса великий князь.

– Он просил принять его, ваше высочество, по деликатному вопросу... По выражению лица отца Георгия Николай Николаевич понял, что Шавельский что-то знает, но не желает опередить гостя.

– Скажи адъютанту, чтобы впустил его в кабинет!
– приказал великий князь.
– А что ты знаешь еще о нем?

– Когда он заведовал переселенческим департаментом, то стал очень близок к Горемыкину...
– вкрадчиво напомнил поп-царедворец.
– Иван Логгинович исполнял тогда должность управляющего министерством внутренних дел...

– А-а!
– многозначительно протянул великий князь.
– Понятно, почему он теперь главное лицо в Совете министров...

– Кривошеин в силу своих родственных связей весьма близок московскому купечеству и промышленникам. Он женат на одной из сестер текстильных фабрикантов Морозовых... Весьма близок к англичанам. Бьюкенен его большой друг, и он частенько ездит обедать в английское посольство...

– Спасибо, отец Георгий, - ласково поблагодарил Николай Николаевич своего осведомителя и духовника.

Протопресвитер армии вышел вместе с главнокомандующим из спальни-молельной. Но он повернул через другую дверь прочь из вагона, а Николай Николаевич, изобразив на лице важность, вступил в кабинет. Министр земледелия, "серый кардинал" премьера, уже дожидался главнокомандующего, стоя у дверей. При виде великого князя Кривошеин склонился в глубоком поклоне.

– Здравствуй, Александр Васильевич, - любезно приветствовал гостя Николай Николаевич.
– Садись!

Министр склонил голову набок и, буравя великого князя острыми глазками, плотно уселся в кресло. Не изъявляя особого подобострастия, фигура его все же излучала столько преданности и уважения, что великий князь одобрительно подумал: "Ловок!"

Николай Николаевич не ошибался. Кривошеин действительно весьма успешно делал карьеру отчасти и потому, что умел всегда подластиться к начальству, а иногда - деликатно и почти твердо возразить ему.

На лошадином лице Николая Николаевича горели любопытством глаза.

– Ваше высочество, я спешил приехать в вашу Ставку хотя бы за несколько часов до прибытия государя, чтобы проинформировать вас о некоторых событиях, которые привели к единодушному требованию отставки Сухомлинова...
– с места в карьер начал министр.

"Очень хорошо!" - неожиданная радость от возможного падения его ненавистного врага - военного министра - охватила главнокомандующего. Но он быстро взял себя в руки.

– Государь приезжает завтра, десятого...
– перевел он свой интерес в другую плоскость.

– Так вот, ваше высочество, - словно не заметив вспышки радости, блеснувшей в глазах собеседника, продолжал Кривошеин, - вам, наверное, докладывали, что две недели назад на торгово-промышленном съезде в Петрограде господин Рябушинский произнес громовую речь о мобилизации промышленности и созыве Думы.

– М-да! Что-то слышал...
– уклончиво пробормотал верховный.

– Требования общественности и думских кругов сводятся пока не к вопросу программы, а к призыву людей, коим вверяется власть...
– вкрадчиво продолжал Кривошеин.
– Мы, старые слуги царя, берем на себя неприятную обязанность перемены кабинета и политического курса... В этом намерении мы и собирались недавно у Сазонова, дабы выработать платформу. Большинство членов кабинета решило обратиться к государю с заявлением о необходимости уступить общественному мнению, то есть созвать Думу и сменить непопулярных министров...

Великий князь был хорошо осведомлен от своих клевретов о брожении в думских и правительственных кругах, которое возникло из-за военных неудач. Верховное командование относило их вовсе не на свой счет, а целиком к недостатку боевых припасов и вооружения. В этом обвиняли только Сухомлинова. Анастасия Николаевна и ее сестра Милица ничем другим не занимались в Петрограде и Знаменке, как выслушиванием и вынюхиванием. От брата Петра, женатого на Милице, Николай Николаевич знал в деталях о всех слухах в столице, в придворных, военных, чиновных кругах. Этот визитер Кривошеин олицетворял позицию торгово-промышленных кругов.