Чтение онлайн

Отец рассказал мне, что Белль умерла быстро и без мучений. Он сказал, что её череп был тонким, как яичная скорлупа, и ему пришлось ударить её всего один-два раза. Он сказал, что закопал её в глубокой яме, которую выкопал заранее. Кобели скоро уйдут, сказал отец. Они почувствуют запах крови Белль или каким-то образом пронюхают о её смерти, и тогда оставят нас в покое. Но мне показалось, что я слышал, как двое кобелей всё ещё были снаружи и обнюхивали темноту, пока я лежал в постели той ночью.

Весной, гуляя с Белль по воскресеньям, я проходил через заповедник Реберн. Пока семена лежали под вязами, я, проходя мимо, набирал горсть. Я запихивал семена в карман рубашки, так что они выпирали на груди.

Свернув налево с Лэнделлс-роуд на Симс-стрит, я увидел, что иду вдоль заметной границы. Сероватая полоска Симс-стрит, которая не была мощёной улицей, а представляла собой цепочку колёсных колеи и луж, была границей между городом, где я жил, красновато-коричневым от терракотовой черепицы на крышах всех новостроек, и зелёными пастбищами, ведущими к лугам, где я мечтал жить.

В те воскресные дни, когда я шла по улице Симс-стрит, я отстегивала поводок от ошейника Белль. Она убегала далеко в траву, потом обратно к моим ногам, потом далеко в траву и обратно. Пока Белль была далеко в загоне, я

вытащил семена вяза из кармана рубашки и рассыпал их прямо за оградой на северной стороне улицы.

Я знал, что семена, которые я разбрасываю, принадлежат дереву из Европы, тогда как пастбище когда-то было покрыто деревьями моего родного края. Но я всегда восхищался европейскими деревьями за их густую тень, которую они отбрасывали летом, и часто думал о том, как странно было бы жить в стране, где леса состоят из деревьев, которые я видел только в садах и парках. Такие леса казались бы мне более дикими, чем любые кустарники в моей родной части света. В густой тени дубового или вязового леса я испытывал бы смешанные чувства. Иногда меня подталкивало бы сделать самое худшее, что я мог сделать – подстерегать босоногое девочку из сказок, которая вскоре появлялась, потерянная и беспомощная. В других случаях меня вдохновляло искать замок или монастырь в глубине леса, а затем – некую драгоценную книгу в библиотеке среди комнат и коридоров.

В то время Иисус сказал ученикам Своим: когда увидите мерзость запустения, реченная пророком Даниилом...

Мир был далёк от упорядоченности. Цвета выплеснулись за пределы своих границ. Из-под многих цветов проглядывали следы другого цвета.

На улицах и в садах района между прудами Муни и Мерри зима сменялась весной, а затем почти летом, но внутри церкви сохранялся один долгий сезон надежды. Зелень надежды казалась уместной зимой; но наступал сентябрь, а за ним октябрь, и листья вязов в заповеднике Рэйберн густели на фоне солнечного света, и всё же церковь, казалось, не замечала ни тёмной зелени, ни изумрудной зелени листьев, ни даже оранжево-красных и жёлтых маков и роз в палисадниках, но всё ещё ждала в своей зелени надежды. И чем дольше длилась зелень церкви, тем чаще я думал о ещё не прозвучавших словах из Евангелия от Матфея, где зелёные листья смоковницы появлялись из серых ветвей под серым небом и дымом конца света.

В конце сентября каждого года однажды утром воздух был на удивление тёплым. Два дня светило солнце, кое-где виднелись высокие белые облака, но на третье утро небо было совершенно пустым.

И ветер будет дуть порывами. Это будет не тот слегка влажный ветер с моря, а иссушающий ветер с суши – первый северный ветер сезона.

Задолго до полудня северный ветер высушит темные пятна влаги из колеи и выбоин на улицах, где зимой грязь была по колено. Все утро рыхлая земля с обрушившихся гребней между колеями вместе с мелким илом из высохших лож луж поднималась каждым порывом в воздух, но затем оседала. К обеду ветер перестанет играть. То, что утром было волшебными клубами и струями, теперь превратилось в взрывы бомб и непрерывные потоки суглинка, высохшего за день до состояния песка. Первая летняя пыль уже кружилась по улицам моего района.

В день первого северного ветра весны я закрыл глаза и ощутил на лице летний ветер. Северный ветер принёс на улицы и в сады между прудами Муни и рекой Мерри погоду равнин, простирающихся от границы моего района на север до горы Маседон, и более обширных равнин в глубине страны. Ещё до того, как я успел подготовиться, ещё до того, как понял, что зима закончилась, я уже вдыхал воздух лета, которое ещё только должно было наступить.

Я стоял на определённой странице календаря, но горячий ветер дул мне в лицо с другой, невидимой страницы. А календарь, на котором я стоял, был всего лишь календарём для округа между прудами Муни и Мерри: календарём со страницами цвета травы или цветущих кустов в палисадниках. Если же представить себе календарь для равнин, расположенных дальше от побережья, и календари для великих равнин Америки и других стран мира, и лежащий среди всех этих календарей календарь Церкви, где сезон после Пятидесятницы был ярко-зелёной полосой, пересекающей страницу за страницей, то краски мира начинали расплываться.

В день первого северного ветра весной, в год, когда мне было двенадцать, я сидел возле инжира, листья которого только распускались. На серых ветвях листья были зелёными: той же обнадеживающей зелени, которую я ещё много воскресений буду видеть в церкви. Инжир рос на заднем дворе родительского дома, на равнине к востоку от слияния прудов Муни и Вестбрина. Я смотрел на зелень, пробивающуюся сквозь серость, и на пыль, клубящуюся за проволочной сеткой ограды птичьего двора. Я

Я не хотел думать о лете, но северный ветер заставил меня думать о приближающемся лете.

Я подумал о красном и тёмно-зелёном. Тёмно-зелёный был цветом воды в пруду с рыбками на квадратной лужайке между мной и задней дверью дома. Красный был цветом четырёх пухлых рыбок-веер в воде.

Рыбный пруд не был декоративным водоёмом, вырытым в газоне и увитым камышом и листьями папоротника. Квадратный кирпичный пруд был построен на ровной поверхности двора предыдущим владельцем дома.

Четыре стены были из грубого красного кирпича, возвышавшегося до моих бёдер и залитого цементом. Вода в пруду была зелёной. Если рыба всплывала на поверхность, можно было увидеть ту или иную, удивительно красную; но если протянуть руку или от вашей тени падала на воду, красный цвет вспыхивал и тут же исчезал в зелёном.

Я прожил в доме в родном округе меньше двух лет. Сезон, о котором я пишу, был всего лишь второй весной, которую я провёл между прудами Муни и Мерри. Дом с прудом для разведения рыбы за ним был первым домом, в котором я жил и который принадлежал моим родителям. Через несколько месяцев после моего рождения родители забрали меня из родного округа, и с тех пор, пока мне не исполнилось десять лет, я жил в съёмных домах, почти каждый год меняя дом, в разных округах, кроме округа Мельбурн.

Дом на глиняном берегу чуть восточнее прудов Муни был старше и уродливее большинства домов вокруг, но это был первый дом, в который я с гордостью входил. Мальчики и девочки из моей школы, проходя мимо моего дома, заглядывали через парадные ворота, или я надеялся, что на это есть, и думали о мальчике в тени абрикосового дерева, чьи внешние листья они видели у заднего угла дома. Или мальчик, о котором они думали, прогуливался по лужайке (первой лужайке за домом, которую когда-либо стриг мой отец), чтобы попробовать красную смородину с кустов, едва видневшихся за домом с его невидимой стороны. Или мальчики и девочки, о которых я думал, думали о мальчике у его пруда с рыбками.

Пруд с рыбками на лужайке позади дома был хорошо скрыт от улицы. Несколько мальчиков из моей школы обошли пруд, наклонились и заглянули в зелёную воду. Иногда какой-нибудь приезжий мальчик терпеливо ждал, пока не увидит одну из красных рыбок. Один мальчик однажды окунул палку в воду и вытащил оттуда переплетение лентовидных листьев и мохнатых прядей водорослей, и держал их перед моими глазами, обдаваемых водой.

Но я больше не приглашал этого мальчика к себе домой, и даже моим постоянным гостям не разрешалось слоняться возле пруда.

Когда я впервые увидел пруд, в первый день в доме с абрикосовым деревом и лужайкой за домом, я ясно видел, что кирпичи не доходили до уровня земли. Пруд был вырыт на поверхности двора, самые нижние кирпичи были вкопаны в землю на глубину всего нескольких сантиметров. Но через месяц-другой небрежное скашивание газона отцом оставило пучки травы, растущие прямо под нижними рядами кирпичей. Каждый день я разглаживал пучки пальцами, чтобы скрыть ещё больше кирпичей. Иногда я заходил за угол дома на задний двор и пытался увидеть пруд таким, каким он предстал бы человеку, впервые пришедшему ко мне в гости. Я хотел, чтобы мой гость был сбит с толку буйной травой и увидел пруд не лежащим на земле, а выступающим из-под неё: как тупой конец высокой колонны, тянущейся вверх из-под покрова травы и земли.