Чтение онлайн

Мысленно я тихонько ступаю мимо кабинетов с именами женщин на дверях. Много лет назад я встал, чтобы закончить свою игру – расставлять стеклянные шарики в пыли. Я встал, вымыл руки и колени, сел за стол и написал, как посоветовала мне монахиня-учительница. Мои слова, которые я повторял как попугай, прочитало общество людей, желавших, чтобы Святой Дух жил в сердцах писателей и художников. Когда общество увидело, что мои слова повторяются так же хорошо, как слова девушек на два-три года старше меня, общество пригласило меня в комнату, полную разноцветной школьной формы и спокойных женских лиц, выглядывающих из-под шляп-чаш. В этой комнате множество девушек перестали перешептываться и смотрели, как я смело шел вперед со своим детским личиком и розовыми, вымытыми коленками, и как я без удивления или волнения принял книгу, которую мне вручили в награду за то, что я перепел так много девушек и девушек.

У меня до сих пор хранится газетная вырезка, которая напоминает мне, каким попугаем я был, но сегодня, размышляя о Хинтерленде и Кэлвине О. Дальберге,

Институт, я тихонько шагаю по красному и зелёному, мимо кабинетов, где женщины смотрят в свои стёкла. Я тихонько шагаю в глубину здания, где много комнат и окон – в комнату, где мой читатель читает, что Barnardius barnardi чаще всего встречается у земли и среди травы.

В тот день, когда первый северный ветер напомнил мне о красках пруда с рыбками, я подумал и о девочке с Бендиго-стрит, но боялся, что больше не увижу её после окончания учебного года и начала летних каникул. Каждый из нас собирался покинуть школу, где мы весь год просидели в одном классе. Ещё до конца лета мы каждое утро будем разъезжаться из своего района в разных направлениях, каждый в форме католической средней школы.

У себя во дворе, с того времени, как распустились листья на инжире, я готовился к лету. Я боялся, что девчонку с улицы Бендиго заметят парни старше и выше меня, когда она уедет на трамвае или поезде в сторону от нашего района.

Мы с девочкой были почти ровесниками – на несколько месяцев младше тринадцати лет. Я всё ещё носил короткие брючки. Она была худенькая и плоскогрудая. Я чувствовал, что её тело скоро вырастет, как уже выросли тела некоторых девочек в нашем классе. Я не боялся, что это что-то изменит в наших отношениях, но боялся, что какой-нибудь мальчишка на два-три года старше меня заметит подрастающее тело и пробормотает ей несколько слов с лёгкой властностью таких мальчишек и заставит девчонку с Бендиго-стрит уйти с ним и забыть меня.

Когда я пытался представить себя в будущем, идущим по своему родному району и знающим, что некая девушка-женщина все еще живет на Бендиго-стрит, но какой-то юноша или мужчина имеет над ней власть, я видел свой родной район лишенным красок, как газетные фотографии серых, разрушенных мест в Европе после войны.

Кто-то, читающий эту страницу в Институте прерийных исследований, может задаться вопросом, почему человек моего возраста и положения пишет за этим столом день за днём о двенадцатилетнем ребёнке. Но я пишу не о двенадцатилетнем ребёнке. Каждый человек — это больше, чем просто личность. Я пишу о человеке, который сидит за столом в комнате, уставленной книгами по стенам, и пишет день за днём, чувствуя на себе тяжесть.

Девушка с Бендиго-стрит не была уроженкой района между прудами Муни и рекой Мерри. Она родилась в нескольких километрах к югу, среди изгибов и извилин реки Ярра, впадающей в море. Девушка с родителями переехала в мой район в начале года, когда нам обеим было по двенадцать. Они приехали из Восточного Мельбурна, который в то время был районом доходных домов, обшарпанных съёмных коттеджей и того, что журналисты называли притонами преступного мира. Одним из способов, которым девушка находила способ меня раздражать, были рассказы о том, что она называла своей старой бандой в Восточном Мельбурне: как они играли вместе все выходные и поздние летние вечера на лужайках посреди улиц или в углах небольшого парка. Девушка говорила мне, что тоскует по родному району, а я старался выглядеть равнодушным, представляя, как сын какого-нибудь гангстера целует её в кустах Восточного Мельбурна.

Две-три пары среди старших учеников моей школы были широко известны как парень и девушка, и мало кто из учеников прокомментировал это, когда вскоре после появления в школе девочки с Бендиго-стрит я дал понять, что считаю её своей девушкой. Сама девочка старалась на людях казаться равнодушной ко мне или даже раздражённой. Я верил, что понимаю её, и старался не навязывать ей своё общество, а раз в несколько дней она вознаграждала меня, тихонько рассказывая что-то, что само по себе было неважно, но казалось посланием, идущим из глубины её души. Вне школы нам было легче друг с другом. Если я выгуливал свою собаку Белль по Бендиго-стрит в воскресенье днём и слонялся возле дома девочки, пока её собака не начинала лаять на заднем дворе, девочка почти всегда выходила через парадную дверь. Она надевала свои чёрные резиновые сапоги, которые стояли рядом с ковриком у двери. Затем она шла к калитке и несколько минут мило и даже немного застенчиво разговаривала со мной.

Таковы были отношения между мной и девушкой с Бендиго-стрит в первые полгода после нашего знакомства. Я называл её своей девушкой, и она иногда говорила со мной тепло. Она была красноречива, хотя, возможно, и не так остроумна, как я. Однако я не пытался произвести на неё впечатление словами. Мне никогда не приходило в голову рассказать ей о том, как я выиграл приз за эссе за год до её появления в моём районе. Я мог думать только о том, чтобы произвести на неё впечатление каким-нибудь достижением в футболе, крикете или беге, но ни одно из этих достижений не было…

Я был умён. В те дни я не знал, что молодые люди иногда совершают подвиги со словами в надежде произвести впечатление на молодых женщин.

Так продолжалось до одного дня сильного дождя, спустя полгода после моей первой встречи с девушкой с Бендиго-стрит. Согласно газетам округа Мельбурн, этот день был одним из последних дней зимы. Согласно церковному календарю, этот день пришёлся примерно на середину зимы после Пятидесятницы.

Ближе к вечеру дождливого дня наш класс почему-то был полупустым, и учителя с нами не было. Девушка с Бендиго-стрит сидела с одной из своих подружек прямо за партой, где я сидел один. Каким-то образом мы с девушкой с Бендиго-стрит начали играть в разговоры с другой девушкой, как будто она передавала нам сообщения, и мы обе были вне пределов слышимости друг друга. Девушка с Бендиго-стрит, возможно, сказала девушке в центре, чтобы она передала мне, что ей, девушке с Бендиго-стрит, смертельно надоело, что я слоняюсь вокруг неё по школьному двору. Тогда я, возможно, сказал девушке в центре, чтобы она передала девушке с Бендиго-стрит, что мне надоели её рассказы о банде трущоб в Восточном Мельбурне.

Девочка посередине сама была новенькой в школе, но я знал её три года назад, в другой школе, в другом районе. Рядом с той школой тоже росли вязы, и когда я жил в том районе, мне не хотелось оттуда уезжать.

Я уже писал на этих страницах, что не читаю книги, стоящие на полках вокруг меня. Сейчас я их не читаю, но в молодости кое-что прочёл, и даже сегодня иногда беру в руки некоторые из них и иногда заглядываю в страницы книг, которые читал много лет назад.

Я почти всегда нахожусь в этой комнате. Я провожу здесь каждый день, пишу за этим столом, а вокруг меня — полки с книгами. Я часто смотрю на книги на полках. Иногда я разглядываю слова на корешках книг, но чаще всего обращаю внимание на цвета на корешках.

Я нахожу закономерности, когда рассматриваю корешки двух или более книг одновременно.

Каждый день я впервые замечаю узор на корешках некоторых книг.

И каждый день новый узор немного шире узоров, которые я замечал в предыдущие дни.

В прошлом году, а может быть, и в другой год, я любовался таким узором: три или четыре смежных колючки белого, красного, белого, красного или чего-то подобного.

Позже я, возможно, заметил, что похожий узор, которым я также восхищался на полке выше, можно было бы рассматривать как связанный с первым простым узором в более крупном узоре, если бы я мог распознать полдюжины колючек темно-зеленого цвета между двумя простыми гроздьями и если бы я мог распознать также темно-зеленый цвет на внешнем углу нового формирующегося узора и, возможно, еще один темно-зеленый цвет в другом углу, как все принадлежащие друг другу. Теперь, в эти дни, когда я в основном торчу в этой комнате, мой глаз научился различать узоры, простирающиеся на три или четыре полки и на ширину моих вытянутых рук, и узоры не только очевидных цветов, таких как красный, белый и зеленый, но и серого, золотого, сиреневого и коричневого. И в последнее время я включил в некоторые из более крупных узоров оттенки и варианты первых цветов, которые я заметил: красного, белого и зеленого.

Кто-то, читающий эту страницу, может ожидать, что я напишу, что, по моему мнению, каждый цвет корешка каждой полки в этой комнате является частью определённого узора, и что я надеюсь со временем распознать этот узор. Должен напомнить этому читателю, если такой читатель существует, что в этой комнате четыре стены, и на каждой стене где-то расположены полки с книгами, а это значит, что в комнате нет точки обзора, с которой я мог бы осмотреть все полки одновременно. Иногда я думал о том, чтобы выучить наизусть цвет каждого корешка каждой книги в этой комнате и сидеть здесь с закрытыми глазами, мечтая о том, чтобы видеть все четыре стены как одну большую стену перед собой. Я думаю, что мог бы запомнить цвета и точное расположение даже большего количества книг, чем я вижу здесь, в этой комнате; но не могу поверить, что могу мечтать увидеть все эти книги сразу и в едином узоре. Столкнувшись с таким количеством цветов, мне понадобилось бы несколько таких страниц передо мной, ручка в руке и открытые глаза, чтобы написать несколько слов, необходимых для того, чтобы удержать перед глазами единую стену и единый узор. И если мне нужны страницы и ручка, то мне нужен стол, на который их можно положить. Но стол и стул, чтобы сидеть за столом, должны быть окружены комнатой, а у комнаты должны быть стены, и я не могу представить себе стены вокруг меня, если на этих стенах где-то не лежат книги. Таким образом, чтобы понять узор в этой комнате, мне нужно сесть в другой комнате, где на стенах вокруг меня тоже висят книги. И в той другой комнате я не мог удержаться от попыток разглядеть узоры, а затем и более крупные узоры, и затем захотел увидеть…