Чтение онлайн

Каждый год, весной или осенью, я еду на поезде в Фокнер, а затем в течение часа гуляю по территории места, которое большинство людей называют просто кладбищем Фокнера.

Если бы меня спросили, почему я каждый год брожу среди могил, газонов и клочков неухоженной травы, я бы ответил, что кладбище — единственное известное мне место, где я всё ещё вижу равнины к северу от Мельбурна такими, какими они, должно быть, были до прихода европейцев. Это был бы верный ответ, но на самом деле у меня есть и другие причины посещать кладбище.

Я не смотрю прямо на деревья или траву, когда гуляю по кладбищу. Я смотрю перед собой, но замечаю только то, что находится по одну или по другую сторону от меня. То, что я вижу таким образом боковыми глазами, по большей части более убедительно, как будто я увидел то, что предстаёт перед глазами человека, который всегда держится сбоку и немного позади меня, но чей

чье суждение гораздо более здравое и чье видение гораздо яснее моего.

Вторая причина моего посещения кладбища в Фокнере — это моё намерение похоронить там своё тело. К каждому экземпляру моего завещания прилагается указание, что моё тело может быть либо захоронено целиком, либо сначала сожжено, а затем захоронено, но в любом случае мои так называемые останки должны быть захоронены только в земле моего родного края: на ровной и ничем не примечательной земле к северу от Мельбурна, между прудами Муни и ручьями Мерри.

Как и большинство людей, я могу только догадываться, сколько еще проживет мое тело.

Но независимо от того, продлится ли это еще тридцать лет или всего лишь несколько дней, которые мне понадобятся, чтобы написать эти страницы, меня успокаивает осознание того, что конец моего тела будет одинаковым в любом случае.

Как и большинство людей, я иногда задумываюсь о других местах, где я мог бы жить или продолжать жить, если бы всё сложилось иначе. Иногда я задумываюсь о других воспоминаниях о местах и людях, которых другой человек, носящий моё имя, мог бы назвать своей жизнью. И всякий раз, когда я предполагаю, что моё тело проживёт ещё много лет, я задумываюсь о различных собраниях предметов, которые могут составить то, что я назову своей жизнью через много лет. И в течение каждого из этих многих лет я вполне могу размышлять о других воспоминаниях о местах и людях, которых тот или иной человек, носящий моё имя, мог бы назвать своей жизнью.

Каждый год, когда я оглядываю кладбище в Фокнере, я знаю, что смотрю на место, где закончится вся моя жизнь, реальная или предполагаемая.

Кем бы я ни был, кем бы я ни был, кем бы я ни мог стать — жизни всех этих людей закончатся на одном лугу, всего в четырех километрах от улицы, где я родился.

На кладбище в Фокнере каждый год я чаще смотрю на траву, деревья и птиц, чем на могилы. Глядя на могилу, я вряд ли ожидаю узнать имя на ней. Я знаю по имени только одного человека, чья могила находится где-то на полутора квадратных километрах Мемориального парка. Я никогда не видел могилы этого человека, а если и увижу её, то только случайно.

Человек, о котором я думаю, умер где-то сорок-пятьдесят лет назад. Я знаю только его фамилию и то, что он был ещё совсем ребёнком, когда умер. Я почти не помню,

Я никогда не думаю о мальчике, но каждый год, когда я иду на кладбище, я вспоминаю, что могила мальчика находится где-то среди травы.

О мальчике я знаю только то, что он прожил несколько лет, а затем умер, и знаю это только потому, что сестра мальчика однажды упомянула его мне, когда нам было по двенадцать лет. Я заметил, что у девочки, похоже, не было ни сестёр, ни братьев, и спросил её, была ли она единственным ребёнком в семье. Тогда она рассказала мне, что у неё когда-то был младший брат, который умер, когда она сама была ещё совсем маленькой, и что могила мальчика находится на кладбище Фокнер.

Я часто думаю о сестре погибшего мальчика. Я всегда представляю её девочкой лет двенадцати или на год-два старше, хотя, конечно, та девушка, которую я знала в 1951 году, сейчас была бы уже моей ровесницей. Я почти никогда не думаю о погибшем мальчике, разве что несколько минут каждый год, когда гуляю по кладбищу в Фокнере. Тогда я думаю, что смерть мальчика и его похороны в Фокнере, возможно, стали главной причиной того, что его родители в 1950 году, живя в арендованном коттедже в трущобах Восточного Мельбурна, решили из всех пригородов Мельбурна, где строились и продавались дома из кирпичной кладки, купить именно первый дом, купленный ими в Паско-Вейл, где некоторые улицы выходили на пастбища с видом на далёкие деревья кладбища в Фокнере.

Или я думаю, что если бы мальчик не умер, то у девочки, которую я знала в 1951 году, был бы младший брат. Возможно, она не была бы той несколько одинокой девочкой, которая не возражала против того, чтобы я иногда с ней разговаривала, хотя и рисковала потом подвергнуться насмешкам со стороны некоторых одноклассников.

Если бы мальчик не умер, его сестра, возможно, никогда бы не сказала мне, как она сказала мне однажды в 1951 году, что её единственным другом была маленькая собачка, которую она спешила домой покормить и выгулять каждый день. Если бы мальчик не умер, у девочки, возможно, никогда бы не появилась собака, которая лаяла в несколько погожих воскресных дней поздней зимой и ранней весной того года, заставляя её смотреть сквозь занавески на окно и видеть меня, слоняющегося по улице со своей собакой, только что вернувшегося с Симс-стрит, где я отпустил собаку побегать, а сам смотрел на север от себя на загоны, которые я называл своими лугами, и на ряд деревьев, которые я тогда не знал, что это были деревья Фокнерского кладбища.

Я часто думаю о девушке, брат которой умер в детстве, но я с трудом могу предположить, что женщина, которая когда-то была этой девушкой, сейчас будет думать обо мне.

Когда я в последний раз видел эту девочку, я собирался уехать с родителями и братьями из родного района в район, расположенный в двухстах километрах от меня. Не помню, чтобы я разговаривал с ней или даже видел её в последние дни, проведённые в родном районе. Много лет я хотел вспомнить, что чувствовал в последние дни в родном районе что-то похожее на то чувство одиночества, которое я испытываю сейчас, вспоминая дом с прудом для рыб и девушку, которая жила на Бендиго-стрит.

Из последних дней в Паско-Вейл я помню, как часто разглядывал карту района между Овенсом и Риди-Крик и уговаривал родителей купить стеклянный аквариум, чтобы я мог перевезти двух рыбок из пруда во внутренний район. Но я помню ещё кое-что. Помню, как девушка с Бендиго-стрит подошла ко мне в первое утро после того, как я сообщил в школе о своём скором уходе из района.

Девушка спросила меня, как будто для неё это было неважно, как далеко находится район, куда я направляюсь. Я ответил ей, как будто для меня это было неважно, как далеко находится район между рекой Овенс и ручьём Риди. Если мы с девушкой и говорили что-то друг другу после этого, я этого не помню.

Девушка задала мне свой вопрос так, словно для нее это было мелочью, но я прочитал по ее лицу, что для нее это было не мелочью, и сегодня я не забыл, что я прочитал по ее лицу.

Сегодня я верю, что девушка с Бендиго-стрит часто думала обо мне в первые недели после того, как я покинул её район. Она, вероятно, считала меня живущим вдали от побережья, в районе, которого она никогда не видела. Она не могла представить, что я живу в приходе Святого Марка в Фокнере, всего в получасе ходьбы от Бендиго-стрит, и при этом не думаю о ней часто.

Если женщина, которая когда-то была той самой девушкой с Бендиго-стрит, и вспоминала обо мне несколько раз с того года, как я покинул её район, то, вероятно, она считала меня всё ещё живущим вдали от цивилизации и никогда не думающим о ней. Она вряд ли могла предположить, что я часто думаю о ней и иногда высматриваю на кладбище в Фокнере могилу её единственного брата, умершего где-то сорок-пятьдесят лет назад.

Большую часть времени на кладбище я наблюдаю за птицами. Я никогда не ожидал увидеть среди газонов и участков кладбища перепелов, дроф или почти вымерший вид Pedionomus torquatus, а также на равнинах