Чтение онлайн

Мальчик нарисовал веточкой на песке контур женского торса. Плечи и бёдра он нарисовал наспех, но тщательно проработал обе груди, просеяв горсти гальки на берегу ручья, прежде чем нашёл два камня, подходящих для того, чтобы положить их на песчаные холмики в качестве сосков.

Я разровнял свой участок песка и нарисовал фигуру, похожую на ту, что нарисовал мальчик с улицы Магдалины. Пока я насыпал два небольших холмика,

Из-за груди я чувствовал себя неловко. Я предполагал, что фигура, нарисованная на песке мальчиком рядом со мной, изображает его девушку, но не хотел, чтобы мальчик решил, что я рисую на песке девушку с улицы Бендиго. Я не думал, кто это может быть, и даже девочка это или женщина. И даже если бы меня заставили сказать, что женщина на песке – это та, в которую я влюблен, я бы предпочел не говорить, кем был мужчина, стоявший на коленях над женщиной, – я сам или тот мужчина из Европы, который получит ее, как только она подрастет.

Мальчик набросал очертания двух раздвинутых бёдер. Теперь он осторожно опустился на колени между ними и начал пальцами копать небольшую ямку.

Он сделал отверстие глубиной, равной длине его пальцев, и постарался, чтобы отверстие имело аккуратную цилиндрическую форму.

Пока мальчик не начал копать яму, я думал, что он хорошо знаком с женским телом. Теперь же я подумал, что мальчик знает едва ли больше меня. Мне показалось, что мальчик копает в песке яму с крутыми стенками, которую ему хотелось бы найти между женских бёдер, а не гораздо более узкую дыру, которая там была на самом деле.

Он лёг на свою суку. Он просунул руку под себя и, насколько я мог видеть, сделал вид, что достаёт то, что я слышал от него раньше, называя своим качка. Затем он толкнул бёдрами, как, по-моему, он видел, как кобели толкают сук.

Наблюдая за ним, я на мгновение ощутил безрассудство. Мне показалось, что я выкопаю ещё более нелепую яму, чем тот мальчишка, и брошусь в неё, чтобы превзойти его. Но мгновение прошло, и когда мальчишка с улицы Магдалины встал, я уже стёр нарисованные контуры.

Яму засыпать было нечем – я даже не начинал копать песок. Разгладив бёдра и торс, мне оставалось лишь бросить два камешка-соска в пруды Муни, а затем выровнять невысокие холмики грудей с окружающими их равнинами.

От смоковницы возьмите подобие: когда уже ветви ее опали, Нежные, и листья распускаются, вы знаете, что лето близко. Так же и Когда вы увидите все это, знайте, что близко, даже двери.

Даже Евангелие было не одним. Чтение в последнее воскресенье после Пятидесятницы началось с мерзости запустения и с

Предостережение читателю. На протяжении трёх четвертей своего объёма Евангелие к этому последнему воскресенью года продолжало предупреждать. Ближе к концу появились облака и четыре ветра, а затем последняя пауза перед окончательным потрясением. И в этой последней паузе, неожиданно под грозным небом, появилась смоковница с распускающимися листьями.

Эта последняя пауза в конце последнего в этом году Евангелия, яснее всего, что я читал или слышал в детстве, говорила мне, что каждая вещь всегда будет чем-то большим, чем одна. Эта последняя пауза говорила мне, что каждая вещь всегда будет содержать в себе другую вещь, которая будет содержать в себе ещё одну вещь или которая, как ни абсурдно на первый взгляд, будет содержать в себе ту вещь, которая, казалось, содержала её.

Спустя пять лет после того, как я услышал последнее евангельское богослужение церковного года в приходской церкви Святого Марка в Фокнере, я впервые в жизни услышал отрывок того, что я называл классической музыкой. Ближе к концу я услышал паузу. Торжественные темы музыки на мгновение затихли. Как раз перед тем, как облака заволокли всё небо, и как раз перед тем, как засвистели четыре ветра и началась последняя битва, я услышал паузу лета, которое казалось близким.

С тех пор я много раз слышал эту паузу в музыкальных произведениях. Я слышал её, читая предпоследнюю страницу во многих книгах. Большие, торжественные темы вот-вот вступят в последний бой. К настоящему моменту, конечно, торжественные темы – это уже не темы, а мужчины и женщины, и, замолкая в последний раз, они оглядываются через плечо.

Они оглядываются на какой-нибудь район, где жили в детстве или где когда-то влюбились. Возможно, они видят зелёную лужайку или даже ветку с зелёными листьями, которую видели в родном районе. На мгновение звучит лишь одна простая тема: зелень сменяет серость.

На какой-то абсурдный миг внутри этого мгновения слушатель или читатель осмеливается предположить, что это, в конце концов, последняя тема; это, а не другое, конец; зеленый цвет пережил серый; серый цвет наконец-то покрылся зеленым.

Но это лишь мгновение внутри мгновения. Облака снова плывут; четыре ветра свистят. Торжественные темы поворачиваются навстречу буре.

OceanofPDF.com

Т о гда находящиеся в Иудее да бегут в горы...

Весной 1951 года я впервые увидел листья, распускающиеся на смоковнице у себя во дворе, за два месяца до того, как услышал об этом дереве в Евангелии. Когда я впервые увидел листья, я жил в доме, за которым находился пруд с рыбой. Когда я впервые увидел листья, я и представить себе не мог, что до того, как услышал Евангелие, мне придётся проехать двести километров через Большой Водораздел, в район между ручьями Овенс и Риди-Крик, а затем вернуться обратно в старый дом из вагонки на краю луга рядом с задним двором, где отец держал меня для моей первой фотографии.

Я слышал последнее церковное благовествование года всего в получасе ходьбы от того места, где я видел листья на смоковнице, но я знал, что, слушая благовествование, я больше никогда не увижу эту смоковницу, или дом с прудом для рыб, или девушку с улицы Бендиго.

Услышав Евангелие, я почувствовал, как на меня навалилась тяжесть, но ненадолго. Мне было всего двенадцать лет, начиналось лето и новый церковный год. Я думал, как и каждый год в последнее воскресенье после Пятидесятницы, о конце света, надвигающемся на меня, словно облака или дым, со стороны Европы или Ближнего Востока; но потом мне показалось, что среди этой серости проглядывает зелень.

Каждый день я думал о поселении в горах между реками Король и Брокен. Я собирался попросить родителей не увозить меня на другой конец Мельбурна, а позволить жить в одной из семей, которые выращивали картофель на красноземе полян в зелёном лесу и каждый вечер служили вечерню и повечерие в деревянной часовне, построенной их собственными руками.

Что-то ещё уберегло меня от ощущения тяжести. Среди первых слов Евангелия последнего воскресенья после Пятидесятницы есть слова, обращённые к чтецу. Я всегда считал, что эти слова в особом смысле обращены ко мне.

Как и многие дети, я боялся конца света. Но даже в самый худший момент – даже когда звёзды падали с неба и солнце гасло – я всё ещё слышал звук читаемых слов. Даже конец света не мог заглушить звук слов, его описывающих.

Я считал себя Читателем. Даже после того, как зелень мира поглотила серость, Читателю пришлось бы остаться в живых, чтобы прочесть то, что Писатель написал о зелени и сером.

Двадцать пять лет, пока я не начал писать на этих страницах, я бы сказал, что ребёнок был прав. Я бы сказал, что я остался жив. Я был жив и читал.