Чтение онлайн

Эти слова, как и большинство слов моей религии, имели много значений.

Всякий раз, когда я слышал эти слова в детстве, я сам стоял в святом месте: в большой церкви из вагонки на Маккрей-стрит в Бендиго; или в крошечной церкви со столбами, подпирающими стены, на продолжении Великой океанской дороги вдали от побережья в Нирранде; или в церкви-школе из фиброцемента и вагонки на Лэнделлс-роуд в Паско-Вейл. Я стоял в святом месте и слушал слова, но в руках у меня был открытый требник – я также читал. Я был тем, кто читает: тем, кому было велено понимать.

Вокруг меня в церкви сотни других людей – детей и взрослых.

– читали те же слова, что и я. И всё же я не сомневался, что именно мне было велено понимать; из всех читателей я был истинным читателем.

Я был настоящим читателем, потому что всегда знал, что всё, что я читаю, — правда. Если это и не было правдой в районе между прудами Муни и Мерри, или где бы я ни стоял или ни сидел во время чтения, то где-то в другом месте это всё равно было правдой.

Когда я читал эти слова в церквях, построенных из вагонки, или в церковной школе, построенной из фиброцемента и вагонки, я понимал, что все регионы мира однажды будут уничтожены. За какое-то время до конца света люди всех регионов мира покинут свои дома; они побегут, прихватив с собой лишь немногочисленную мебель и лохмотья одежды, но им не удастся спастись. Люди каждого региона будут страдать, и женщины будут страдать сильнее всего. И тогда, пока люди будут бежать, они увидят самого Иисуса: того, кто первым произнес эти слова.

Это позже написал Матфей. Люди, пытающиеся спастись, в конце концов увидят истинного глашатая слов, которые они когда-то читали, грядущего на облаках небесных с великой силой и величием.

Всякий раз, когда я читал Евангелие в последнее воскресенье после Пятидесятницы, я видел, как небо темнеет, как мужчины с жёнами и детьми разбегаются, а затем серые облака, плывущие к людям. Но, не отрывая глаз от страницы, я знал, что небо над районом, где я стоял, было преимущественно голубым; я знал, что мужчины толкали газонокосилки по своим дворам, а женщины открывали дверцы духовок и наливали воду чашками в формы для запекания, где жарились бараньи ноги или говяжьи рулеты. Я знал, что эти мужчины и женщины не видели никаких плывущих к ним облаков.

И всё же то, что я прочитал, было правдой. Где-то плыли облака, и однажды читающий взглянет вверх и увидит небо Евангелия, плывущее к нему, и поймет, что всегда понимал. Тогда он узнает, что племена земные вот-вот опечалятся, а звёзды вот-вот упадут с небес. Он узнает, что ангелы вот-вот соберут избранных от четырёх ветров. Он узнает также, что, когда конец будет почти наступил, он в последний раз подумает о смоковнице. Где бы я ни стоял в своём родном районе в год, предшествовавший моему тринадцатилетию, я представлял себе свою девушку, наблюдающую за мной откуда-то из-за левого плеча. Большую часть того года моим главным удовольствием было чувствовать, как за мной наблюдает девушка-женщина, которую я называл своей девушкой. И всё же, наряду с удовольствием, я испытывал лёгкую грусть. Я называл девушку рядом с собой тем же именем, что и девушку с Бендиго-стрит, но знал, что это не та девушка.

Две девочки выглядели одинаково, и голоса их звучали одинаково, но это была не одна и та же девочка. Даже после того, как однажды дождливым днём девочка с Бендиго-стрит села со мной в класс, и мы обменялись сообщениями, не глядя друг на друга, – даже после того дня эти две девочки стали другими. Я всё ещё говорил девочке рядом со мной больше, чем девочке с Бендиго-стрит, и мне казалось, что девочка рядом со мной могла бы сказать мне больше, чем та.

В воскресные дни, когда я стоял среди луж на Симс-стрит и смотрел на север через траву, я одновременно видел краем глаза красноватое пятно кирпичных домов прямо напротив

Слева от меня была Камберленд-роуд, и я был рад, что вот-вот пройду последние несколько шагов до Бендиго-стрит. Я был рад, что вот-вот окажусь у ворот и увижу два чёрных ботинка у входной двери. Но, похоже, я вот-вот нарушу упорядоченный порядок окружающего меня мира.

Между мной и травой, небом и домами моего родного района находился ещё один слой мест, и в этом другом слое находилась девушка, которая наблюдала за мной с моего плеча. Почти каждый воскресный день наступал момент, когда я стоял так, что обе девушки оказывались за мной под одним углом, причём девушка у моего плеча занимала в своём слое место, находясь прямо между мной и тем местом дальше, где девушка с Бендиго-стрит ждала лая своей собаки, когда я проходил мимо. Возможно, в тот момент мне следовало предположить, что слои мира находятся на своих истинных позициях, и что слой мест ближе ко мне – и девушка, которая наблюдала за мной из этого слоя – были лишь слоем знаков, которые должны были направить меня к следующему слою и девушке, которая ждала в этом слое лая своей собаки. Но в такие моменты я скорее думал, что многочисленные слои мира можно было бы легко сместить. Даже если я не думал о девушке и её родителях, бегущих с Бендиго-стрит в горы, о звёздах, падающих с небес, и об избранных, собираемых со всех четырёх сторон света, я всё равно, вероятно, думал о слоях вокруг меня, которые легко смещаются. Я, вероятно, убеждался в том, какой слой мира находится ближе всего ко мне, и в девушке, которая наблюдает за мной из этого слоя мира, на случай, если однажды обнаружу, что другой слой мира находится не там, где я видел его в последний раз.

Когда зимой 1951 года наш учитель сообщил нам, что в наш район прибыло несколько сотен прибалтов и что некоторые из их детей будут учиться в нашей школе, я был единственным мальчиком и девочкой, кто знал, где находится Балтийское море и как называются три прибалтийские страны.

В атласе среди моих школьных учебников Ирландия всё ещё была Ирландским Свободным государством, Данциг всё ещё был Вольным городом, а три отдельные страны, аккуратно очерченные и ярко окрашенные, располагались друг над другом у бледно-голубого Балтийского моря. Иногда мне казалось, что я мог бы отказаться от своих амбиций стать тренером или заводчиком скаковых лошадей в особняке, окружённом лугами, если бы стал профессором географии в университете. Я представлял себе университет как светский монастырь, окружённый высокими кирпичными стенами и железными шипами. Далеко-далеко, за стенами и шипами, в самом сердце лабиринта

Среди газонов, папоротников, клумб и декоративных озёр профессора и их студенты сидели в комнатах, заставленных книгами. К концу курса от студента-географа требовалось запомнить мир в мельчайших подробностях. На выпускном экзамене студенту выдали чистый лист бумаги и цветные карандаши, чтобы он мог изобразить отдалённые острова и страны, не имеющие выхода к морю.

В начальной школе я ни разу не получал плохих оценок по географии, которую мои учителя называли «отлично». Каждую неделю в период свободного чтения я читал свой атлас. Я так легко запоминал прочитанное, и в то же время видел тысячи предметов, ожидающих своего изучения, что решил, что мог бы посвятить всю свою жизнь изучению этого обширного массива знаний. Моя учёба со временем сделает меня человеком, которым будут восхищаться ученики и коллеги: человеком, который мог часами говорить на языке атласа, пока воздух вокруг меня не наполнится невидимыми слоями карт.

Каждый день в моей университетской комнате, заставленной книгами, студенты засыпают меня вопросами. Сегодня они спрашивают меня об Айдахо. Я откидываюсь на спинку стула и морщу лоб. Сердца юных студенток особенно сочувствуют мне, когда я, опустив веки, произношу наизусть, словно читаю по фолианту, названия бесчисленных рек и целую мозаику районов хребта Биттеррут.

Когда у меня не было карты перед глазами, страны Балтии представлялись мне серыми — серыми от дыма, плывущего над всеми разбомбленными городами Европы, или от крыс, которых европейцам приходилось есть во время войны.

В мою школу пришли трое балтийских детей: две девочки и мальчик. Девочек определили в мой класс, хотя они казались старше меня и моих одноклассниц. У обеих была округлая грудь. Балтийки были не единственными девочками в моей школе с грудью, но эти две девочки казались более изящными и женственными, чем все мои знакомые школьницы.

Мальчики и девочки моей школы сторонились детей из Прибалтики, но я подошёл к девочкам, чтобы поговорить с ними. Их лица меня заинтересовали. Я не ожидал такой чистой кожи и таких безмятежных улыбок у девочек из серых, разрушенных городов Европы и никогда не мог поверить, что эти две девочки ели крыс.

Я показал девочкам страницу атласа. Затем я отвернулся и, не глядя на страницу, продекламировал названия трёх стран Балтии и их столиц. Каждая девочка сложила руки перед грудью.

и улыбнулись, и поблагодарили меня. Когда я увидел, что прикоснулся к ним, мне захотелось их защитить – я, двенадцатилетний мальчик в коротких штанишках, и они, две пышногрудые тринадцати-четырнадцатилетние девушки с мудрой грустью за улыбками. Я хотел предупредить балтийских девочек, чтобы они не надеялись найти в школе кого-то ещё, кто интересуется Европой. Я хотел уберечь балтийцев от того, чтобы они слышали сквернословие от старших мальчиков, как они иногда делали. Я хотел, чтобы балтийцы не видели на некоторых улицах моего района несколько обшарпанных домов, которые я называл трущобами. Я хотел научить балтийцев своему родному языку, чтобы никто не смеялся над их странной речью. Я хотел поговорить с ними обо всём, что они видели во время войны, – не для того, чтобы огорчить их, а чтобы напомнить, что теперь они в безопасности между прудами Муни и Мерри, и только серые облака иногда проплывают над ними.