Чтение онлайн

Планы революционеров по использованию наследников боярыни Морозовой в качестве пушечного мяса на баррикадах и источника финансирования подрывной деятельности, провалились, если не считать нескольких незначительных курьезных случаев. Революция победила и без "раскольников". Еще какое-то время после революции среди советских ученых по инерции сохранялась народническая традиция: крупные историки А. Клибанов и К. Чистов изучали старообрядчество как движение "социального протеста" (впрочем, протест этот изучался только в своих дореволюционных проявлениях). При этом доказывалась "утопичность" социальных взглядов старообрядцев. Однако в общественном сознании и в научных исследованиях быстро стали доминировать представления, свойственные чиновникам Синода в начале XIX века. К старообрядцам вновь стали относиться как к "окаменевшим осколкам Древней Руси". Это видно уже из направлений научных исследований советского времени -- почти исключительно фольклорные, этнографические, археографические работы. Изучался старообрядческий быт, традиции, обряды. Многочисленные экспедиции чаще всего без всякой оплаты или за бесценок выпрашивали у "этих дикарей" иконы, книги, старинные вещи. Как сказал один из старообрядческих наставников, "просто противно -- на нас смотрят не то как на мумию в мавзолее, не то как на манекен в витрине магазина". Поставить вопрос о самоценности религиозного мировоззрения и религиозной жизни старообрядцев и об их влиянии на социальную жизнь и культуру в нашей идеологизированной стране редко кому приходило в голову.

Уникальность староверия состоит в его основной идеологеме -необходимости сохранения во всей полноте православного обряда, как он сложился в русском православии к середине XVII века. Психологическая инерция явилась одной из причин сакрализации не только церковного обряда, но и многих норм быта -- в одежде, питании, правилах общежития. В истории христианства невозможно найти сколько-нибудь значительные религиозные движения, в идеологии которых столь же важное, центральное место занимает обряд. Сам этот факт для многих историков и религиозных деятелей из числа критиков старообрядчества служил доказательством его дикости, магического отношения к религии; выводил старообрядчество из круга тех религиозных движений, которые сыграли какую-либо позитивную роль; оказывался поводом к тому, чтобы в идейном плане относиться к старообрядчеству несерьезно.

Однако все не так просто. Мощные, идейно состоятельные религиозные движения очень часто возникали по частным, в каком-то смысле несерьезным поводам. Но эти поводы служили отправной точкой для полного переосмысления религиозного мировоззрения. Сам же повод впоследствии приобретал значение священного символа и со временем наполнялся новыми смыслами и функциями, о которых вначале никто и не подозревал.

Чтобы понять, как обряд стал таким символом, необходимо разобраться в логике идейной конфронтации между сторонниками протопопа Аввакума и сторонниками патриарха Никона. Не Аввакум, а Никон первым заявил о высшей ценности обряда, желая изменить его. Логика спора была задана именно Никоном. Какого сорта аргументы приводил он в защиту своей позиции? Аргументы эти носили, с одной стороны, политический и бюрократический характер, а с другой -- были оскорбительны для религиозного и национального самосознания русских людей. Психологически для многих аргументация Никона ставила под вопрос святость и праведность всей русской духовной традиции: и Сергия Радонежского, и Кирилла Белозерского, и сотен других русских подвижников -- ведь они тоже крестились двумя перстами; она ставила под вопрос благочестие родителей, дедов и прадедов современников Никона и Аввакума. Ничего содержательного по сути вероучения, что могло бы привлечь к реформаторам и оправдать нововведения, в позиции никониан не было.

Последователи Аввакума, сплотившись вокруг старого обряда, фактически отстаивали достоинство личности против бюрократического произвола: "мы как верили, так и будем верить -- декретным произволом нашей веры, нашей совести не изменить". Власть фактически говорила: "То, как веришь ты, как верили твои отцы и деды, -- это все ерунда; а вот то, что мы тебе сейчас прикажем, -- то и будет твоя вера". Старообрядцы гордо возражали: "Этому не бывать!" И когда потом, в XIX веке, синодальная Церковь говорила: "Какие вы дикие, из-за ерунды, из-за сугубой аллилуйи идете на костер, на жертвы", старообрядцы резонно отвечали: "а почему же вы нас из-за этой ерунды преследуете и гоните?" Бунт человеческого достоинства и религиозной свободы, начавшийся со спора о некоторых деталях обряда, имел свою жесткую логику, необратимо приведшую к возникновению совершенно нового типа религиозного мировоззрения.

Для того чтобы понять старообрядчество, нужно провести аналогии, какими бы условными они не оказались, с историей европейского христианства. Если рассматривать ситуацию в терминах реформации и контрреформации, то, без сомнения, старообрядческая реакция на нововведения Никона была аналогом последней. Контрреформация изменила европейский мир почти так же, как и лютеровская Реформация. Рим эпохи Возрождения и Рим XVII века -- совершенно разные миры. Изменения, произошедшие за несколько веков, громадны. И все же Лютер изменил Европу больше, и именно он дал толчок к эволюции самого католичества. В России же старообрядческая "контрреформация" на человеческом, психологическом, уровне оказалась более эффективной и удачной, чем сама никоновская "реформа" -- она разбудила большие духовные силы. К чему привела никоновская "реформа", наложившаяся на секуляризацию общества, на рост абсолютизма? Кроме чисто обрядовых нововведений она привела к бюрократизации Церкви. В то же время старообрядческая "контрреформация" привела к более серьезным изменениям. В данном случае мы сталкиваемся с парадоксом, какими полна русская история. Старообрядцы хотели сохранить все как есть, но очень скоро у них возникли серьезные проблемы со священством, и это вынудило их жить так, как живут протестанты. У них не было жестко заданной иерархии, которую нужно слушаться. Они оказались один на один перед Богом, в личных отношениях с Которым должны были решать свои духовные проблемы. И не следует негодовать по поводу старообрядческого фанатизма. Ведь и Лютер с Кальвином, по современным либеральным понятиям, -- мракобесы, консерваторы, реакционеры. Они действительно выступали против секуляризации, бюрократизации Церкви. На старообрядцев можно смотреть под тем же углом зрения.

Говоря о Реформации на Западе и старообрядческой "контрреформации" в России, следует отметить и основные различия между ними. И те, и другие возвращались к прекрасному прошлому. Только Лютер и Кальвин считали, что следует вернуться к апостольским временам, а старообрядцы -- к временам Святой Руси. И в том, и в другом случае совершался возврат к неискаженной вере, бывшей прежде. Если протестант возвращался к апостольским временам, то в своей теологии он должен был ставить снова все богословские вопросы, решенные Вселенскими Соборами. Для протестанта они не бесспорны, он вынужден заново обсуждать и догматы, и общие мировоззренческие проблемы. Идейная ситуация, в которой оказались старообрядцы, совершенно иная: они считали, что главные, принципиальные вопросы уже решены Отцами Церкви, богословской мыслью прошлого; их богословие является решением вновь возникших из-за изменившихся условий жизни практических задач, чаще всего обрядовых. С западной точки зрения, это даже и не совсем богословие.

Староверы "уходили в обряд", отгораживаясь от неприемлемой для них окружающей жизни. Однако в силу радикально меняющихся обстоятельств (отсутствие иерархии и правильно поставленного священства, враждебность в прошлом признаваемой благочестивой власти и т. д.) им не удавалось сохранить обряд в полной мере. Стремясь любой ценой сохранить обряд, веру, они были вынуждены принципиально менять и то, и другое. В своих духовных исканиях они неизменно решали вопрос: как, ни на йоту не отступая от дедовского наследства, теоретически сохраняя все как есть, жить в совершенно изменившихся обстоятельствах? Лютер утверждал, что следует отказаться от всех исторических наслоений, что единственным авторитетом является Священное Писание. Для старообрядца такая постановка вопроса звучит хуже любой ереси, но на практике в своей духовной жизни он смело отметал многие незыблемые в прошлом авторитеты, в поисках решения своих проблем обращался к Писанию и, как лютеранин, был вынужден полагаться на свой разум.

Размышляя над историей старообрядчества, поражаешься сочетанию, на первый взгляд, не сочетаемого: с одной стороны, поразительный динамизм, неоднократно имевшие место принципиальные изменения основ религиозной жизни; а с другой стороны, идеология, в основе которой -- отказ от любых нововведений, готовность умереть за "единый аз" (причем эта идеология очень многого требует: длительных богослужений, изнурительных постов, многочисленных норм и запретов в повседневной жизни). Старообрядец считал, что постоянно возвращается к Святой Руси, на деле же он, скорее, создавал ее по своему проекту.

И одно из главных, можно сказать, "революционных" отличий старообрядческого образа "Святой Руси" от представлений православного большинства заключается в принципиальном антиэтатизме, десакрализации светской власти, которая встала на сторону никониан и подвергала жестоким репрессиям ревнителей древнего благочестия. Монарх перестал быть для них помазанником Божьим, от средневекового пиетета перед властью не осталось и следа.

Логическим продолжением диссидентства церковного стало диссидентство гражданское, с весьма широким диапазоном -- от критического отношения к властям до полного отрицания государственных институтов. Принципиальные различия в старообрядческом нонконформизме объясняются разными ответами на один кардинальный для определения отношения к миру вопрос: исчезла ли из мира благодать из-за того, что вся церковная иерархия впала в ересь, или же иерархия, а, следовательно, и Церковь могут быть восстановлены, а вместе с ними в мир вернется и благодать? (То, что без Церкви благодати быть не может, не подвергалось сомнению.) Отвечая на этот вопрос, старообрядцы разделились на два основных течения.

Одни (в наиболее чистом виде немногочисленные беспоповские согласия: странники, бегуны) принципиально отрицают возможность возрождения священства и считают, что благодать навсегда исчезла из мира. Общее староверческое представление о том, что со времен Никона начался век Антихриста, у некоторых наиболее радикальных представителей было доведено до предела: они учили, что Антихрист уже телесно царствует в мире. При этом воплощением Антихриста объявлялись не только царь и господствующая Церковь, но и все законы и установления правительства, налоги, армия, деньги, паспорта, семья. Учение о телесном царстве Антихриста способствовало утверждению бродяжничества и скрытничества как наиболее благочестивого образа жизни, позволяющего избежать любых форм зависимости и подневольности.

"Непокорившимся быть антихристу повелено", "спасется лишь не покорившийся мучителю до самого судного дня" -- эти старообрядческие заветы для крайних радикалов означали: ни в чем не повиноваться живому Антихристу -- всероссийскому императору (а после 1917 г.
– - генеральному секретарю). Этих крайних взглядов и в XIX, и в XX в. придерживалось незначительное меньшинство староверов, однако крайняя позиция отражает общее направление старообрядческих взглядов на власть. Да и сейчас, верные заветам отцов, некоторые представители беспоповцев в глухих заволжских лесах и сибирской тайге предпочитают обходиться без паспортов, пенсий и прописки. Среди радикалов возникли легенды, позднее ставшие общестарообрядческим фольклором, о сохранившихся неведомых благочестивых краях: Беловодье, граде Китеже, где "благоутишное пристанище и совершенное духовное смиренное житие". И убегая от мира в сокровенный град Китеж, праведный человек "духовно подобен убегающему от вавилонской блудницы, темной и скверной, -- мира сего, как Св. Иоанн Богослов в книге своей "Откровение", написанной о последнем времени, говорит: "Жена, сидящая на звере семиглавом, нагая и бесстыдная; в руках же своих держит чашу, полную всякой скверны и смрада. И подает ее живущим в мире и любящим ее, в первую очередь, патриархам, царям, князьям, воеводам и всяким власть имеющим".