Чтение онлайн

Мир останавливается. Сердце пропускает удар. Я смотрю на экран, и буквы плывут перед глазами. Собирает чемоданы. Уезжает. Неизвестно, когда вернётся. Это конец. Это точка. Это то, чего я боялся больше всего.

Я не помню, как выбегаю из бара. Ноги сами несут меня вперёд. Я бегу по мокрому асфальту, спотыкаясь, скользя, падая на колени и снова вставая. В голове пульсирует от перепитого, перед глазами всё плывёт, но я вижу только одно — её лицо. Её глаза. Её улыбку. Я не могу упустить её. Не могу допустить, чтобы она просто взяла и уехала. Чтобы исчезла из моей жизни, как отец. Как мать. Как все, кого я когда-то любил.

— Соня! — кричу я в пустоту, и ветер уносит мой голос. — Соня, дождись!

Телефон садится. Экран гаснет, и я не могу вызвать такси. Не могу никому позвонить. Не могу попросить помощи. Я один. Как всегда. Бегу по мокрому асфальту, и каждый шаг отдаётся в висках.

МКАД. Я вылетаю на трассу, даже не посмотрев по сторонам. Свет фар ослепляет, я слышу визг колёс — резкий, пронзительный, как крик новорождённого. А потом — удар. Я лечу вперёд, падаю на мокрый асфальт, и мир переворачивается.

Я лежу на спине, смотрю в серое утреннее небо. Где-то надо мной гудят машины, кто-то кричит, кто-то звонит в скорую. А я чувствую только холод. Холод, который проникает под кожу, под мышцы, под кости. И тишину. Такую тишину, какой я не слышал никогда.

Я вижу себя сверху. Со стороны. Лежу на асфальте, раскинув руки, и кровь смешивается с дождевой водой, растекаясь вокруг меня алыми разводами. Подъезжают медики, кто-то в белом халате склоняется надо мной, что-то говорит. Я не слышу. Я чувствую лишь холод. Холод и черный целлофан, которым меня накрывают. Он шуршит, как её платье, когда она танцевала с Вадимом. Он пахнет больницей и смертью. И я понимаю: я опоздал. Я всегда опаздываю. В любовь. В жизнь. В прощение.

Где-то далеко, за гранью сознания, я слышу её голос. Или мне кажется. Она зовёт меня. Или прощается.

— Соня, — шепчу я, но губы не двигаются. — я так к тебе спешил, что не уследил за ногами. Не успел.

Бармен остался в баре, а ты уже закрываешь чемодан, ругаясь от сломанного разошедшегося замка. Я же валяюсь на асфальте, и мне так холодно под черным целлофаном.

Прошел год. Целый год. Триста шестьдесят пять дней, каждый из которых я прожила с чувством, будто у меня вырвали сердце и положили вместо него холодный камень.

Я сижу в зале ожидания аэропорта города Вологды, смотрю на табло прилётов и не могу поверить, что прошло столько времени. Кажется, только вчера Вадим позвонил мне и сказал те страшные слова, которые перечеркнули всё в моей жизни. «Сонечка, Демьяна больше нет. Его сбила машина на МКАДе. Он бежал к тебе. Врачи не спасли».

Я тогда, помню, выронила телефон. Упала на колени посреди чужой квартиры, в чужом городе, куда отца отправили в очередную командировку. Мама подбежала, что-то спрашивала меня, но я не могла говорить. Голос пропал. Остался только хрип. Я просто смотрела в одну точку и чувствовала, как мир рушится. Не по кирпичику — весь сразу. Как карточный домик, на который сильно дунули, разбивая всю конструкцию в пыль.

Я не была на похоронах. Не могла. Морально — не могла представить Греховного в гробу. Физически — мы были на другом конце страны, отец не мог взять отпуск, а лететь одной у меня не хватило сил. Я слабачка. Я побоялась. Да и родители меня не пускали, уповая, что я наложу на себя руки без присмотра. Вадим сказал, что всё устроил, что он позаботится о прощании. Что Демьяну бы не понравилось, если бы я приехала и рухнула в обморок. Я поверила ему. Я тогда верила всему, потому что боль напрочь затмевала разум.

Я не плакала тогда. Я словно окаменела. И только спустя полгода, когда мы ненадолго вернулись домой, когда я зашла в свою комнату и увидела его футболку Левайс, которую забыла вернуть, — меня прорвало. Я рыдала в подушку так, что мама хотела вызвать скорую. Я кричала его имя в пустоту, но ответом была лишь тишина. Никто и ничто не вернет моего любимого мальчика.

Вадим звонил практически каждый день. Сначала — чтобы поддержать. Потом — просто чтобы поговорить. Он рассказывал о своих делах, о том, как разобрал вещи Демьяна, как отнёс цветы на автостраду, туда, где это случилось. Вадим не давал мне утонуть в горе. Он был рядом. На расстоянии тысяч километров — но рядом. Мы переписывались. Созванивались. Иногда я ловила себя на мысли, что жду его звонка больше, чем чьего-либо ещё. И мне становилось жгуче стыдно. Потому что я всё ещё любила Демьяна. И потому что Вадим был его братом. Его тенью. Его голосом.

А теперь он прилетел ко мне. Сказал, что хочет увидеть, как я живу, что соскучился. Что ему нужно поговорить со мной лично. Я согласилась на свою голову. И вот сижу в аэропорту, сжимаю в руках стаканчик кофе, который давно остыл, и смотрю на дверь, откуда должны появиться прибывшие немногочисленные пассажиры.

Он выходит первым. Я узнаю его сразу — высокая фигура, знакомая походка, татуировки, которые я помню наизусть. Но он другой. Возмужал, что ли. Другая стрижка, похожая на Демьяновскую. В плечах шире, лицо жёстче, в глазах — какая-то новая глубина. Вадим не улыбается своей озорной улыбкой. Он смотрит на меня серьёзно, идёт быстрым шагом, и я встаю, не помня себя.

— Софушка, — брюнет останавливается передо мной, смотрит сверху вниз, и я вижу, как слегка дрожат его губы. — Ты не изменилась.

— Я не согласна, — отвечаю я, и голос срывается. — Я изменилась. Очень, Вадим.

Он молчит секунду, потом протягивает руку и убирает прядь волос с моего лица. Жест такой знакомый, словно это Греховный коснулся меня. У меня перехватывает дыхание.

— Ты права, — говорит парень тихо. — Изменилась. Повзрослела. Стала какой-то… важной. Как будто внутри тебя теперь что-то тяжёлое. И красивое одновременно.

Я отвожу взгляд. Не могу смотреть на него. Слишком больно. Слишком напоминает о моей потери.

— Пойдём, — говорю я. — Я заказала столик в кафе. Ты, наверное, голодный с дороги.

— Не то слово, — Вадим улыбается, и в этой улыбке на секунду проскальзывает что-то от прежнего Вадима — озорного, лёгкого, беззаботного. — Я три часа в самолёте думал только о твоих пирожках.

— Пирожках?

— Ну, с вишней. Ты же пекла на днях? Я помню, ты говорила, что научилась.

— Научилась, — я невольно улыбаюсь. — Но пирожки дома. В кафе будем пить кофе и есть безвкусные круассаны.

— Тоже вариант, — он подхватывает небольшой чемодан и идёт рядом.

Мы выходим из зоны прилёта, и я чувствую на себе его взгляд. Он смотрит на меня не так, как раньше. Не как на девушку брата. Не как на подругу. Как-то иначе. Теплее. Глубже. И это пугает.

В кафе мы садимся у окна. За стеклом — серое небо, редкие капли дождя, люди с чемоданами и баулами, которые куда-то спешат. Вадим заказывает эспрессо и круассан, я — зелёный чай, который так и не допиваю.