Чтение онлайн

— Жестоко, — шепчу я.

— Это стратегия, — он посасывает мою мочку уха, и у меня подкашиваются ноги.

— Демьян…

— Идём, — он тянет меня за руку. — Пока он не передумал и не вернулся.

Мы идём по коридору. Мимо комнаты Вадима, из-за закрытой двери доносится музыка — что-то тяжёлое, гитарные рифы и барабаны. Демьян толкает дверь своей спальни, затаскивает меня внутрь, закрывает на замок.

— Знаешь, — говорит он, прижимая меня к двери, — у этой квартиры есть один плюс.

— Какой?

— Стены толстые.

Он целует меня, и я забываю про Вадима, про конфеты, про то, что только что выясняла отношения с двумя братами. Остаётся только он. Мой Демьян. Мой наглый, самоуверенный, невыносимый Греховный.

— Демьян, — шепчу я в его губы.

— Что, малышка? — усмехается он.

— Заткнись и целуй меня.

Он смеётся — низко, гортанно, — и я чувствую этот смех всем телом. А потом он целует, и мир снова исчезает. Остаёмся только мы.

За стеной играет музыка. Где-то далеко сигналят машины в потоке пробок. А я стою, прижатая к двери спальни Демьяна Греховного, и чувствую, что без проникновения сегодня мне не уйти.

Демьян

Дверь за нами закрывается, щелкает замок, и я на секунду замираю, прижимая дрожащее тело к деревянной поверхности. Соня смотрит на меня снизу вверх — растрёпанная, с припухшими от поцелуев губами, с этой её дурацкой порванной футболкой, которая всё и норовит сползти с плеча. Моя не сломленная барби. И у меня в груди всё клокочет от одного её вида.

Злость. Бешенство. Пизданутый Вадим со своим блядским чаем, со своим полотенцем, со своими конченными конфетами. Как он смотрел на неё! Как помогал слезть со стула, касаясь края её оголенной поясницы! Как стоял в дверях и предлагал переселиться к нему, если я вдруг надоем. Я хочу выбить ему зубы. Хочу вышвырнуть его вещи в окно. Хочу, чтобы его не было ни в моей, ни в её жизни. Вообще. Никогда.

Но Соня здесь, не смотря на присутствие Вадима в соседней комнате. Смотрит на меня, и в её светло-серых глазах — вызов, ожидание, что-то еще... И я понимаю: сейчас не время думать о брате, медлить, давить на тормоза. Сейчас время показать ей, кто она на самом деле. Моя маленькая стервочка. Только моя сучка.

— Демьян, — шепчет она, и в её голосе — нетерпение. У меня в штанах ситуация аналогичная.

Я лениво усмехаюсь, хотя внутри всё кипит. Злость ищет выход, и я точно знаю, куда её сейчас направить. И все же я жду зеленого света от Хорошевой.

— Что, малышка? — говорю, наклоняясь так, чтобы мои губы почти касались её уха. — Не терпится?

— Заткнись и целуй меня, — выдыхает она, и от этого тона у меня яйца скручивает в тугой узел.

Я смеюсь — низко, гортанно, чувствую, как вибрация отдаётся в груди. Она такая... Всегда такая смелая. Наглая. Невыносимая. Как агрессия может смешиваться с бешеным желанием? Как, черт побери?!

Я накрываю её губы своими, и она отвечает — жадно, нетерпеливо, её пальцы вцепляются в мои волосы, тянут вниз, заставляя наклонить голову. Её язык скользит по моей нижней губе, и я чувствую, как кровь хлынула к головке члена. Я прижимаю её к двери сильнее, вжимаюсь бёдрами, давая почувствовать, как сильно хочу её. Сонечка выгибается, и её стон — тихий, сдавленный — ударяет прямо в пах. Лихорадит, мама не горюй. Ещё ни одна дама не сводила меня с ума таким звериным образом. Я провожу руками по её телу, чувствуя каждый изгиб. Мои пальцы скользят под порванную футболку, ощупывают горячую кожу, поднимаются выше. Ее золотые волосы мягкие, пушистые, щекочут ноздри, цепляются локонами за мою слегка отросшую щетину. Теперь мне есть для кого гладко бриться. Она вздрагивает, когда я сжимаю её грудь через кружево лифчика. В её роду были кошки, иначе откуда такая грация при малой комплекции? Кто я против её природных чар?

— Демьян, — шепчет она в мои губы. — Мхм-м…

— Я здесь, — отвечаю я, отрываясь от её рта, чтобы спуститься к шее.

Ох, блять, как же трахательно она пахнет! Её кожа пахнет цветами и чем-то сладким, и я хочу впитать этот запах, оставить на нём свой. Я целую ямочку на шее, где бьётся пульс, и чувствую, как её сердце колотится в унисон с моим. Хочется откусить её носик, щечки — такая она сладкая, словно зефир. Она запрокидывает голову, открывая доступ, и я пользуюсь этим — спускаюсь к ключице, к родинке, которую заметил ещё в ту первую ночь.

— Ты мне принадлежишь мне, — говорю я, крепче вжимая её в дверь. — Слышишь? Мне.

— Ох, Демьян, — выдыхает она.

Я подхватываю её на руки, она тихонько вскрикивает, обхватывает меня ногами за талию, и я чувствую, как её влажность касается моего живота даже через джинсы. Я несу её к кровати, каждым шагом чувствуя, как её тело прижимается ко мне, как её пальцы впиваются в мои плечи. Её правильный папаша даже не в курсе, на что подписалась его маленькая принцесса. Пока он думает, что примерная Сонечка на уроках, я буду трахать её узкую киску. Во, прикол.

Я опускаю её на постель, нависаю сверху. В свете лампы её пшеничные волосы разметались по подушке, глаза блестят, увесистые сиськи тяжело вздымаются. Она смотрит на меня так, будто я — всё, что ей нужно. И я хочу быть этим. Я стягиваю с неё порванную футболку, и Соня остаётся только в кружевном лифчике — персиковом, который она надевала к нему, к этому чертовому святоше. Но сейчас она здесь. Со мной. Я расстёгиваю лифчик одним движением, и он соскальзывает, открывая её грудь — полную, тяжёлую, с твёрдыми темно-розовыми сосками, которые так и просят прикосновений. Не медля наклоняюсь, беру сосок в рот. Она выгибается, вцепляясь в мои волосы, и я слышу, как она стонет — тихо, сдавленно, будто боится, что кто-то услышит. Я обвожу сосок языком, сжимаю губами, втягиваю, и она выгибается сильнее, её пальцы сжимаются в кулаки.

— Демьян, — шепчет она.

Я перехожу ко второму соску, не забывая о первом — мои пальцы сжимают его, прокручивают, заставляя её тело выгибаться дугой. Я чувствую, как её бёдра начинают двигаться, как неосознанно ищет мой член, как Хорошева трётся о меня, и это сводит с ума. Просто башню срывает. Я спускаюсь ниже, целую живот, обвожу языком небольшой пупок, спускаюсь к резинке джинсов. Соня смотрит на меня, её дыхание сбивается. Я расстёгиваю джинсы, стягиваю их вместе с трусиками одним рывком, замечая тщательно выбритую киску, поблескивающую в свете тусклой лампы. Она остаётся только в носочках, и это так нелепо, так по-домашнему, что у меня дух перехватывает.

Я раздвигаю её ножки, и она открывается передо мной — влажная, пульсирующая, готовая. Нежно провожу пальцами по складкам, чувствуя, как её смазка обильно смачивает мои пальцы. Хорошева вздрагивает, когда я нахожу клитор — твёрдый, набухший.

— Смотри на меня, — приказываю я.

Она слушается, смотрит. Я ввожу палец, и её дыхание сбивается. Второй, и она вцепляется в простыню, другой ладонью сдерживает крик. Я двигаюсь в ней медленно, чувствуя, как её мышцы сжимаются вокруг моих пальцев, как неистово пульсируют.

— Ты такая узенькая, малышка, — говорю я, наклоняясь, чтобы коснуться губами её клитора. — Такая тугая.

Она выгибается, когда мой язык касается клиторального капюшона. Я ввожу пальцы глубже, загибаю, нащупывая ту самую точку, и девочка кричит — громко, не сдерживаясь. Я работаю языком и пальцами в унисон, чувствуя, как близок её оргазм.

— Кончай, — шепчу я. — Моя хорошая, кончи.

Хорошева долго не сопротивляется своему желанию. Я чувствую, как её тело сотрясают судороги, как сладкая влага заливает мой рот, и я пью, не отрываясь, пока она не начинает дрожать от перенасыщения. Лимончика бы, на ура зашло бы. Отлипнуть не смог бы от её нектара. Я поднимаюсь, смотрю на неё. Соня лежит, растрёпанная, с закрытыми глазами, и её грудь тяжело вздымается. Я стягиваю футболку, снимаю джинсы, и она открывает глаза, смотрит на мой член — твёрдый, пульсирующий, готовый входить.