Во власти греха
Шрифт:
Она исчезает за поворотом, а я остаюсь стоять под фонарём. В пустом дворе. С её вкусом на губах. С её слезами на своих пальцах.
— Чёрт, — выдыхаю я, прислоняясь лбом к холодному столбу фонаря. — Чёрт, чёрт, чёрт.
Что я наделал? Она теперь будет меня ненавидеть ещё сильнее. Если раньше я был просто бесящим придурком, то теперь — насильник. Тот, кто пользуется её пьяным состоянием. Тот, кто хватает её за лицо и целует против воли.
Я закрываю глаза и вижу её лицо. Губы, сложенные трубочкой. Испуганные глаза. А потом — ярость. Чистая, беспримесная ненависть.
— Молодец, Греховный, — говорю я себе. — Теперь она точно никогда к тебе не подойдёт.
Телефон в кармане вибрирует. Достаю — сообщение от Вадима: «Ты где? Хорошева убежала, вся в слезах. Ты её не догнал?»
Я не отвечаю. Убираю телефон и иду прочь. В другую сторону. Подальше от её дома. Подальше от неё.
Но я знаю, что это бесполезно. Она всегда будет со мной. В моей голове. В моих снах. В моём чёртовом сердце, которое бьётся только для неё.
Дома я падаю на кровать, не раздеваясь. Смотрю в потолок и вспоминаю её губы. Мягкие, тёплые, немного солёные от слёз. Я целовал её. Наконец-то. Не во сне, не в маске. По-настоящему. И она меня оттолкнула. Я достаю телефон, открываю фикбук. Моя страница. Её профиль. Последняя глава, которую она выложила сегодня днём. Я перечитываю в сотый раз:
«Он пришёл, когда я перестала ждать. Он смотрел на меня глазами, которые я не могла разглядеть. Он пах холодом и обещанием. Он сказал, что я ещё не готова. Но почему же тогда моё тело помнит каждое его прикосновение?»
Моё тело тоже помнит. Каждый её стон. Каждый изгиб. Каждый раз, когда она кончала под моими губами.
Я пишу сообщение:
«Я сегодня видел тебя. Ты была прекрасна. И пьяна. И невероятно зла. И целовала какого-то парня.»
Отправляю. И жду.
Ответ приходит через минуту:
«Я не целовала. Это он меня поцеловал. Насильно!»
У меня непроизвольно сжимается кулак.
«Кто?»
«Не важно. Придурок один.»
«Тот, что был в парке?»
Долгое молчание. Потом:
«Нет! В парке был его дружок — Вадим»
«Бедняжка. Ты, небось, плачешь?»
«Нет.»
«Врёшь.»
«Ну, может быть.????????? Какая тебе разница?»
«Такая, что я ненавижу, когда ты плачешь.????Хочешь, я приду?»
«С ума сошел?! Не надо! Я уже дома. Отец приехал и... он очень зол на меня.»
«Из-за того парня?»
«Из-за всего!!! Из-за Никиты. Из-за того, что я хочу... ну, ты знаешь. Он военный. У него всё жёстко. Иногда мы друг друга просто не понимаем…»
Я закрываю глаза. Представляю её — маленькую, злую, несчастную, в своей комнате. С отцом, который, наверное, вечно орёт. С матерью, которая пытается её защитить.
«Хочешь, я приду и наваляю твоему отцу?»
«Ты смешной.»
«Я серьёзно. Я реально ведь могу.»
«Ты можешь оставить меня в покое? Пожалуйста. Я не знаю, кто ты. Я не знаю, зачем ты это делаешь. Но сегодня... сегодня я просто хочу побыть одна.»
Я смотрю на экран. Хочу написать: «Я знаю, кто ты. Я знаю всё о тебе. Я люблю тебя». Но вместо этого печатаю:
«Хорошо. Но если что — я рядом.»
«Спасибо. Ты хотя бы... ты хотя бы не придурок. В отличие от некоторых.»
Я усмехаюсь. Не придурок. Если бы она только знала.
«Все наладится, не переживай????»
«Спокойной ночи, аноним.»
«Спокойной ночи, Сонечка.»
Я откладываю телефон и смотрю в потолок. Она не знает. Не знает, что аноним — это я. Не знает, что тот, кто её поцеловал, — это тот же самый человек, который каждую ночь заставляет её стонать. И, наверное, это к лучшему. Потому что если она узнает — потеряет последнюю опору. Того единственного, кому она доверяет.
Я закрываю глаза и в темноте вижу её лицо. Губы трубочкой. Испуганные глаза. А потом — ярость.
— Прости, — шепчу я в пустоту. — Прости, что не могу быть тем, кого ты хочешь.
Но завтра... завтра я снова буду придурком с серьгой. Буду бесить её, подкалывать, делать вид, что мне всё равно. Потому что это единственное, что я умею. Единственное, что она от меня принимает и ждёт.
Глава 6. Тонкая грань
Просыпаюсь от холода.
Сначала я не понимаю, что происходит — сознание цепляется за остатки сна, где было что-то тёплое, тягучее, сладкое. А потом чувствую: ледяные пальцы скользят по моему животу, забираются под край пижамной футболки, и я мгновенно распахиваю глаза, сердце ухает куда-то вниз, в самое нутро. В комнате темно. Только уличный фонарь бросает тусклый, желтоватый свет сквозь неплотно задёрнутые шторы — он ложится косыми полосами на пол, на стул с моей одеждой, на кровать. И в этом свете я вижу его. Тот же силуэт. Те же широкие плечи, заслоняющие свет. Та же чёрная капронка на голове, туго обтягивающая идеально ровный череп, сквозь прорези которой поблёскивают глаза — я вижу отблески, влажный блеск зрачков.
— Ты… — начинаю я, голос срывается на шёпот, но мужчина уже зажимает мне рот ладонью.
Тяжёлой, горячей ладонью, пахнущей табаком и кожей. Пальцы у него длинные, с выступающими венами, я чувствую шершавую мозоль на ладони — откуда? От работы? От штанги? От турника?
— Тсс, — хрипло шепчет он, и его голос — шипящий, низкий, вибрирующий где-то глубоко в груди — пробирает до костей. — Ты так сладко спишь, Сонечка. Так заводишь меня…
Его рука скользит ниже, пальцы ныряют под резинку моих трусов, и я невольно выгибаюсь, вжимаясь затылком в подушку. Господи. Опять. Он опять здесь. В моей комнате. В моей постели. А за стеной…
За стеной ходит папа!
Я слышу его шаги. Размеренные, тяжёлые, со знакомым с детства поскрипыванием половиц. Отец не спит. С моего детства он приучил себя к чуткому сну, чтобы реагировать на мои ночные подъемы. Он всегда поздно ложится, когда приезжает из командировок — разбирает бумаги за своим столом, пьёт чай из армейской кружки, смотрит новости по телевизору, делая звук тише, чтобы никого не разбудить. И в любой момент может зайти. Проверить, как я. Сказать спокойной ночи. Поправить одеялко. Убедиться, что его маленькая девочка в безопасности. А его маленькая девочка лежит в кровати с мужиком в капронке на голове, у которого пальцы уже вовсю хозяйничают у неё между ног.
— Хочу жестко трахнуть тебя, — хрипит аноним мне прямо в ухо, горячим влажным дыханием обжигает кожу, и у меня всё внутри переворачивается.
Не от страха — от желания. Густого, вязкого, текучего, как расплавленный мёд. Оно разливается где-то внизу живота, заставляет мышцы сжиматься, подаваться навстречу его пальцам, которые уже раздвигают влажные складки, нащупывают клитор — твёрдый, чувствительный, пульсирующий. Я так ждала этих слов от Никиты, так часто представляла наш с ним первый секс, но Колокольников и не думал воплощать мои мечты в реальность…