Чтение онлайн

Слово «справедливость» ей показалось очень уместным, не просто важным, а самым главным, ключевым и при этом еще также неизмеримо прекрасным. Поэтому Лена решила подольше задержаться на теме справедливости, чтобы разъяснить и себе, и немому собеседнику свою позицию. «Разве во мне не течет та же огненная костровская кровь? — риторически спрашивала она у Алатыря, все больше проникаясь энтузиазмом в его исходном, древнегреческом понимании. — Разве поэтому я не имею права хотя бы на дольку от дядиного богатства? Ну, объясни мне, почему одни получают всё, а другие — ничего? Почему одни с рождения живут в роскоши, а другие вынуждены всю жизнь каторжно трудиться и при этом прозябать в нищете? Почему одни, не прилагая усилий, получают уже в юности все блага просто потому, что их предки успели занять теплые должности во власти, а другие ради толики этих благ горбатятся с утра до ночи, но даже к старости остаются без всего?»

Повинуясь новой волне окрыляющей страсти, Лена оторвала руки от груди, привстала, чтобы снова обнять камень, а затем прильнула сжатыми губами к самой его макушке. Но этого ей показалось мало, и тогда девушка трижды провела язычком по черной лысине безмолвного собеседника. И хотя каменный истукан продолжал недвижно лежать, не испуская ни звука, ни дрожи, ни легкого дуновения, Лена стала ощущать внизу живота недвусмысленное шевеление плоти, грозившее перерасти в острую жажду самца.

«Боже мой, не хватало мне ещё с камнем заняться этим! — то ли вопрошала, то ли журила она себя. — Впрочем, а почему бы и нет, ведь этот камень…» И тут её внезапно осенило, и Кострова поняла, что допустила две большие ошибки. Во-первых, просить надо было не камень и даже не его дух, весьма вероятно, недвижно заточенный в недрах песчаника, а надо было обращаться к божествам, во имя которых был воздвигнут сей алтарь. Во-вторых, непременно надо было сбросить с себя всю одежду, даже жалкие трусики и лифчик, поскольку они создают помехи на пути обмена духовными энергиями и тем самым снижают действенность молитвы.

Но эти огрехи, допущенные по неведению, не казались ей фатальными, поэтому «наследница Ихтиандра» резко вскочила на ноги, сорвала-стянула с себя остатки одеяния, запустив со всей силы оба предмета — и трусики, и лифчик — подальше в сторону зарослей и, победно восклинув: «Вот теперь то, что надо!», — снова опустилась на колени и пошла молиться по второму кругу, прибегая уже к новым словам.

«О, боги, боги мои! — уже во весь голос просила Лена. — Дорогой громовержец Зевс, ты же — Перун-вседержитель, и Хорс, и Ярило, и милый сердцу Дионис, Стрибог и Семаргл, Аполлон и Гермес! — декламировала становившаяся все страстнее и прелестнее обнаженная «наяда», призвав на помощь все свои обширные, но мозаичные познания в ведической, антично-славянской мифологии. — И ты, златоволосый Гелиос, и ты, повелитель морей дедушка Посейдон, и ты развеселый Велес! О, милые боги, всех вас прошу о помощи, прошу о справедливости и справедливом суде! Поверьте, не от хорошей жизни обращаюсь к вам, а из глубин нужды и бедности! Но если я требую то, чего не заслуживаю, если прошу больше, чем того достойна, то пусть ваши стрелы и молнии разорвут меня, пусть ваши взгляды испепелят мое юное тело! Но разве я не права? Разве это правильно, когда одному без усилий достается все, а другому — только жалкие крохи? Разве это честно, когда одному с неба падает несметное богатство, и он может жить припеваючи всю жизнь, а другой совершенно ограблен безжалостной судьбой и должен думать об экономии каждой копейки?»

С каждым словом Лена все больше убеждалась в своей полной правоте, и в то же время возбуждение все крепче сжимало её в своих томных объятиях. Жар, возгоревшийся в подчревье, ниспадал вниз, заставляя пылать ягодицы и ноги, стремительно полз вверх, вызывая спазмы живота, делая упругими яблоки грудей, заостряя и вытягивая вперед соски, заставляя розоветь плечи и шею. Наконец, волна жажды плоти добралась до лица, заполонив все его пространство — и лоб, и щеки, и уши, и глаза — приятным жаром, словно бы из разогретой деревенской печи выплеснувшимся на нашу героиню.

«Прошу вас, боги, помогите! — тем не менее продолжала неистовствовать молящаяся. — Вы же видите, я нагая перед вами, ибо мне нечего скрывать, руки мои чисты, — и тут же Лена воздела на несколько мгновений ладони к небесам, показывая, что говорит правду, — а помыслы справедливы! Мне нечем с вами расплатиться, ибо я бедна, но все же, если вы мне поможете, то я обещаю… — и тут она лихорадочно стала думать, чем могла бы пожертвовать, — …обещаю… обещаю… О, если бы вы не побрезговали мной, смертной женщиной, если бы не постыдились моей недевственной плоти, то я могла бы пообещать вам… Впрочем, не знаю, нужно ли вам это с такой, как я, но с какой радостью я отдалась бы каждому из вас, особенно тебе, дорогой Дионис!»

Всё это время Лена стояла на трепещущих коленях, прижимая руки к дрожащей груди, переводя шальной, но ясный взгляд сочно-карих глаз с неба на камень и обратно. Но назвав имя бога вина и веселья, на неё нашла внезапная немота, а возбуждение перешло на новый, ранее совершенно неведомый уровень. Лоб её покрылся испариной, из глаз хлынули слезы, струйки горячего пота покатились сверху вниз по спине, а ноги увлажнились обильной смазкой, извергнутой из чрева, жаждущего соития. Одним словом, Лена вдруг вся потекла, а вместо слов молитвы на окаменевшем языке затрепетали строки, вынырнувшие из глубин подсознания:

П'oтом жарким я обливаюсь,

Дрожью члены все охвачены,

Зеленей становлюсь травы

И вот-вот как будто с жизнью прощусь я…

«Боже мой, что же это со мной!? — постепенно приходя в себя, обмякая от изнеможения и падая на горячий песок, спрашивала себя девушка. — Что же это было? Для чего? Зачем?… Ах, да, я же молилась, просила о справедливости, но откуда же это сексуальное возбуждение? Неужели я становлюсь нимфоманкой? А эти стихи? Чьи они? Что-то до боли знакомое? И как же там дальше? Ах, да, ведь это она, та, что так меня очаровала год назад… Как же дальше? А, вот, вспомнила: «Но терпи, терпи, чересчур далеко все зашло…» Да, точно, далеко…»

Последние слова пронеслись перед взором внутреннего ока сознания нашей героини в тот момент, когда она уже лежала ничком перед волшебным валуном, уткнувшись лицом в песок. Ей хотелось заснуть, улететь, раствориться в природе, в общем, хотелось покоя, доходящего до временного выпадения из всякого бытия, когда вступает в права Абсолютное Ничто и нет уже ни мыслей, ни чувств, ни желаний, ни ощущений, даже если это ощущения своего родного тела. Хотелось… Но вместо покоя, вместо полного отключения от внешнего и даже внутреннего мира, Лена вдруг почувствовала на своих плечах уверенное, мужское, твердое, и вместе с тем нежное, вызывающее доверие, прикосновение чужих рук. Но поднять голову и оглянуться сил уже не было. «Да, очень далеко, даже слишком далеко все зашло…», — только и успела подумать девушка, прежде чем ощутила…

Неистовая молитва и предшествовавшее ей получасовое плавание, похоже, выбрали порция за порцией всю жизненную энергию девушки, так что у нее не осталось ни душевных, ни телесных возможностей не то что для сопротивления, но даже на банальный, инстинктивный естественный испуг сил уже не было. Она чувствовала, как чужие ладони мягко и неспешно прогуливаются вниз-вверх по её мокрой от пота спине, понимала, что хозяин этих рук захочет получить всё, что можно в такой ситуации поиметь с одинокой и абсолютно голой женщины, но противиться не могла, да и не хотела. Напротив, постепенно приходя в себя под потоком нежных поглаживаний и ощущая с каждым мгновением быстрое возвращение утерянных энергий, Лена всё сильнее заинтриговывалась незнакомцем, который пока так и не проронил ни слова. «Кто он? Откуда взялся? Каков он? Красив ли? Молод ли?» — эти закономерные вопросы все активнее вторгались в её сознание, и когда она, наконец, решилась перевернуться на спину, чтобы увидеть своего ласкового нежданного ухажера, то её еще не начавшееся вращательное движение в самом зародыше внезапно было пресечено твердым запретом: «Не надо, Хелена! Ты не должна меня видеть!» — попросил находившийся за спиной мужчина, а Лена тут же отметила, что голос у него молод и очарователен.

— Почему же? — неуверенным тоном уточнила девушка, наконец-то решившись вступить в диалог с невидимым «благодетелем».

— Просто не надо, и всё. Так будет лучше, — старательно уходил от правдивого ответа незнакомец, продолжая массировать ей спину.

— Боишься мне не понравиться, глупенький? Ведь так, боишься ведь? — допытывалась Лена.

— Конечно, не так, милая моя девочка. Просто не хочу, чтобы ты повторила судьбу моей матери.

— А что с ней случилось? — заинтересовалась Кострова.

— Она умерла, Леночка, — грустно ответствовал неизвестный.

— Отчего? — удивляясь все больше, старалась понять истинную причину запрета девушка и тут же вдруг торопливо добавила: — А откуда ты знаешь, как меня зовут?

— Я раньше тебя видел, а вот ты меня не замечала, отсюда и моя осведомленность. Я ведь не только твое имя знаю, но и то, где ты учишься, кто твои родители, и, главное, зачем сюда явилась.

— Так ты за мной следил?!! — уже с нарастающим раздражением вопрошала юная «наяда». — И давно ты меня знаешь?