Константин Симонов — поэт, у которого есть одно драгоценное свойство, добытое из долгой и плодотворной журналистской практики: не гнаться за «красным словцом», быть точным в передаче фактов, в осмысливании этих фактов. Поэтому его военная лирика — не только поэтическое искусство, смело вторгающееся в мир эмоций и переживаний современного советского человека, но весьма значительный исторический документ, запечатлевший опыт поколений, прошедших фронты Великой Отечественной.
А. Алексеева
«Всю жизнь любил он рисовать войну…»
Всю жизнь любил он рисовать войну.Беззвездной ночью наскочив на мину,Он вместе с кораблем пошел ко дну,Не дописав последнюю картину.Всю жизнь лечиться люди шли к нему,Всю жизнь он смерть преследовал жестокоИ умер, сам привив себе чуму,Последний опыт кончив раньше срока.Всю жизнь привык он пробовать сердца.Начав еще мальчишкою с «ньюпора»,Он в сорок лет разбился, до концаНе испытав последнего мотора.Никак не можем помириться с тем,Что люди умирают не в постели,Что гибнут вдруг, не дописав поэм,Не долечив, не долетев до цели.Как будто есть последние дела,Как будто можно, кончив все заботы,В кругу семьи усесться у столаИ отдыхать под старость от работы…
1939
Новогодний тост
Своей судьбе смотреть в глаза надоИ слушать точки и тире раций.Как раз сейчас, за тыщу верст, рядом,За «Дранг нах Остен» — пиво пьют наци.Друзья, тревожиться сейчас стоит,Республика опять в кольце волчьем.Итак, поднимем этот тост стояИ выпьем нынче в первый раз молча,За тех, кому за пулемет браться,За тех, кому с винтовкой быть дружным,За всех, кто знает, что глагол «драться» —Глагол печальный, но порой нужный.За тех, кто вдруг, из тишины комнат,Пойдет в огонь, где он еще не был,За тех, кто тост мой через год вспомнитВ чужой земле и под чужимнебом!
1937
Однополчане
Как будто мы уже в походе,Военным шагом, как и я,По многим улицам проходятМои ближайшие друзья;Не те, с которыми зубрилиЗа партой первые азы,Не те, с которыми мы брилиЕдва заметные усы.Мы с ними не пивали чая,Хлеб не делили пополам,Они, меня не замечая,Идут по собственным делам.Но будет день — и по разверсткеВ окоп мы рядом попадем,Поделим хлеб и на заверткуУглы от писем оторвем.Пустой консервною жестянкойВоды для друга зачерпнемИ запасной его портянкойБольную ногу подвернем.Под Кенигсбергом на рассветеМы будем ранены вдвоем,Отбудем месяц в лазарете,И выживем, и в бой пойдем.Святая ярость наступленья,Боев жестокая страдаЗавяжут наше поколеньеВ железный узел навсегда.
1938
Когда-нибудь, сойдясь с друзьями
(Из поэмы «Ледовое побоище»)
Когда-нибудь, сойдясь с друзьями,Мы вспомним через много лет,Что в землю врезан был краямиЖестокий гусеничный след,Что мял хлеба сапог солдата,Что нам навстречу шла война,Что к западу от нас когда-тоБыла фашистская страна.Настанет день, когда свободуЗавоевавшему в бою,Фашизм стряхнувшему народуМы руку подадим свою.В тот день под радостные кликиМы будем славить всей странойОсвобожденный и великийНарод Германии родной.Мы верим в это, так и будет,Не нынче — завтра грохнет бой,Не нынче — завтра нас разбудитГорнист военною трубой.«И если гром великий грянетНад сворой псов и палачей,Для нас все так же солнце станетСиять огнем своих лучей».
1937
Генерал
Памяти Матэ Залки
В горах этой ночью прохладно.В разведке намаявшись днем,Он греет холодные рукиНад желтым походным огнем.В кофейнике кофе клокочет,Солдаты усталые спят.Над ним арагонские лаврыТяжелой листвой шелестят.И кажется вдруг генералу,Что это зеленой листвойРодные венгерские липыШумят над его головой.Давно уж он в Венгрии не был —С тех пор, как попал на войну,С тех пор, как он стал коммунистомВ далеком сибирском плену.Он знал уже грохот тачанокИ дважды был ранен, когдаНа запад, к горящей отчизне,Мадьяр повезли поезда.Зачем в Будапешт он вернулся?Чтоб драться за каждую пядь,Чтоб плакать, чтоб, стиснувши зубы,Бежать за границу опять?Он этот приезд не считает,Он помнит все эти года,Что должен задолго до смертиВернуться домой навсегда.С тех пор он повсюду воюет:Он в Гамбурге был под огнем,В Чапее о нем говорили,В Хараме слыхали о нем.Давно уж он в Венгрии не был,Но где бы он ни был — над нимВенгерское синее небо,Венгерская почва под ним.Венгерское красное знамяЕго освещает в бою.И где б он ни бился — он всюдуЗа Венгрию бьется свою.Недавно в Москве говорили,Я слышал от многих, что онОсколком немецкой гранатыВ бою под Уэской сражен.Но я никому не поверю:Он должен еще воевать,Он должен в своем БудапештеДо смерти еще побывать.Пока еще в небе испанскомГерманские птицы видны,Не верьте: ни письма, ни слухиО смерти его неверны.Он жив. Он сейчас под Уэской.Солдаты усталые спят.Над ним арагонские лаврыТяжелой листвой шелестят.И кажется вдруг генералу,Что это зеленой листвойРодные венгерские липыШумят над его головой.
1937
Изгнанник
Испанским республиканцам
Нет больше родины. Нет неба, нет земли.Нет хлеба, нет воды. Все взято.Земля. Он даже не успел в слезах, в пылиПрипасть к ней пересохшим ртом солдата.Чужое море билось за кормой,В чужое небо пену волн швыряя.Чужие люди ехали «домой»,Над ухом это слово повторяя.Он знал язык. Они его жалели вслухЗа костыли и за потертый ранец,А он, к несчастью, не был глух,Бездомная собака, иностранец.Он высадился в Лондоне. Семь днейИскал он комнату. Еще бы!Ведь он искал чердак, чтоб был беднейПоследней лондонской трущобы.И наконец нашел. В нем потолки текли,На плитах пола промокали туфли,Он на ночь у стены поставил костыли —Они к утру от сырости разбухли.Два раза в день спускался он в подвалИ медленно, скрывая нетерпенье,Ел черствый здешний хлеб и запивалВонючим пивом за два пенни.Он по ночам смотрел на потолокИ удивлялся, ничего не слыша:Где «юнкерсы», где неба черный клокИ звезды сквозь разодранную крышу?На третий месяц здесь, на чердаке,Его нашел старик, прибывший с юга:Старик был в штатском платье, в котелке,Они едва смогли узнать друг друга.Старик спешил. Он выложил на столПриказ и деньги — это означало,Что первый час отчаянья прошел,Пора домой, чтоб все начать сначала.Но он не может. — Слышишь, не могу! —Он показал на раненую ногу.Старик молчал. — Ей-богу, я не лгу,Я должен отдохнуть еще немного.Старик молчал. — Еще хоть месяц так,А там — пускай опять штыки, застенки, мавры. —Старик с улыбкой расстегнул пиджакИ вынул из кармана ветку лавра.Три лавровых листка. Кто он такой,Чтоб забывать на родину дорогу?Он их смотрел на свет. Он гладил их рукой,Губами осторожно трогал.Как он посмел забыть? Три лавровых листка.Что может быть прочней и проще?Не все еще потеряно, покаТам не завяли лавровые рощи.Он в полночь выехал. Как родина близка,Как долго пароход идет в тумане………………….Когда он был убит, три лавровых листкаСреди бумаг нашли в его кармане.
1939
Поручик
Уж сотый день врезаются гранатыВ Малахов окровавленный курган,И рыжие британские солдатыИдут на штурм под хриплый барабан.А крепость Петропавловск-на-КамчаткеПогружена в привычный мирный сон.Хромой поручик, натянув перчатки,С утра обходит местный гарнизон.Седой солдат, откозыряв неловко,Трет рукавом ленивые глаза,И возле пушек бродит на веревкеХудая гарнизонная коза.Ни писем, ни вестей. Как ни проси их,Они забыли там, за семь морей,Что здесь, на самом кончике России,Живет поручик с ротой егерей…Поручик, долго щурясь против света,Смотрел на юг, на море, где вдали —Неужто нынче будет эстафета? —Маячили в тумане корабли.Он взял трубу. По зыби, то зеленой,То белой от волнения, сюда,Построившись кильватерной колонной,Шли к берегу британские суда.Зачем пришли они из Альбиона?Что нужно им? Донесся дальний гром,И волны у подножья бастионаВскипели, обожженные ядром.Полдня они палили наудачу.Грозя весь город обратить в костер,Держа в кармане требованье сдачи,На бастион взошел парламентер.Поручик, в хромоте своей увидяОпасность для достоинства страны,Надменно принимал британца, сидяНа лавочке у крепостной стены.Что защищать? Заржавленные пушки,Две улицы то в лужах, то в пыли,Косые гарнизонные избушки,Клочок не нужной никому земли?Но все-таки ведь что-то есть такое,Что жаль отдать британцу с корабля?Он горсточку земли растер рукою:Забытая, а все-таки земля.Дырявые, обветренные флагиНад крышами шумят среди ветвей…— Нет, я не подпишу твоей бумаги,Так и скажи Виктории своей!……………….Уже давно британцев оттеснили,На крышах залатали все листы,Уже давно всех мертвых схоронили,Поставили сосновые кресты.Когда санкт-петербургские курьерыВдруг привезли, на год застряв в пути,Приказ принять решительные мерыИ гарнизон к присяге привести.Для боевого действия к отрядуБыл прислан в крепость новый капитан,А старому поручику в наградуБыл полный отпуск с пенсиею дан!Он все ходил по крепости, бедняга,Все медлил лезть на сходни корабля…Холодная казенная бумага,Нелепая любимая земля…
1939
Английское военное кладбище в Севастополе
Здесь нет ни остролистника, ни тиса.Чужие камни и солончаки,Проржавленные солнцем кипарисыКак воткнутые в землю тесаки.И спрятаны под их худые кроныВ земле, под серым слоем плитняка,Побатальонно и поэскадронноПостроены британские войска.Шумят тяжелые кусты сирени,Раскачивая неба синеву,И сторож, опустившись на колени,На английский манер стрижет траву.К солдатам на последние квартирыКорабль привез из Англии цветы,Груз красных черепиц из Девоншира,Колючие терновые кусты.Солдатам на чужбине лучше спится,Когда холмы у них над головойОбложены английской черепицей,Обсажены английскою травой.На медных досках, на камнях надгробных,На пыльных пирамидах из гранатАнглийский гравер вырезал подробноЧисло солдат и номера бригад.Но прежде чем на судно погрузить их,Боясь превратностей чужой земли,Все надписи о горестных событьях,На русский второпях перевели.Бродяга-переводчик неуклюжеПереиначил русские слова,В которых о почтенье к праху мужаПросила безутешная вдова:«Сержант покойный спит здесь. Ради бога,С почтением склонись пред этот крест!»Как много миль от Англии, как многоМорских узлов от жен и от невест.В чужом краю его обидеть могут,И землю распахать, и гроб сломать,Вы слышите! Не смейте, ради бога!Об этом просят вас жена и мать!Напрасный страх. Уже дряхлеют датыНа памятниках дедам и отцам.Спокойно спят британские солдаты.Мы никогда не мстили мертвецам.
1939
Транссибирский экспресс
У этого поезда плакать не принято. Штраф.Я им говорил, чтоб они догадались повесить.Нет, не десять рублей. Я иначе хотел, я был прав, —Чтобы плачущих жен удаляли с платформы за десять…Понимаете вы, десять самых последних минут,Те, в которые что ни скажи — недослышат,Те, в которые жены перчатки отчаянно мнут,Бестолковые буквы по стеклам навыворот пишут.Эти десять минут взять у них, пригрозить, что возьмут, —Они насухо вытрут глаза еще дома, в передней.Может, наше тиранство не все они сразу поймут,Но на десять минут подчинятся нам все до последней.Да, пускай улыбнется! Она через силу должна,Чтоб надолго запомнить лицо ее очень спокойным.Как охранная грамота, эта улыбка нужнаВсем, кто хочет привыкнуть к далеким дорогам и войнам.Вот конверты, в пути пожелтевшие, как сувенир, —Над почтовым вагоном семь раз изменялась погода, —Шахматисты по почте играют заочный турнир,По два месяца ждут от партнера ответного хода.Надо просто запомнить глаза ее, голос, пальто —Все, что любишь давно, пусть хоть даже ни за что ни про что,Надо просто запомнить и больше уже ни на чтоНе ворчать, когда снова застрянет в распутицу почта.И, домой возвращаясь, считая все вздохи колес,Чтоб с ума не сойти, сдав соседям себя на порукиПомнить это лицо без кровинки, зато и без слез,Эту самую трудную маску спокойной разлуки.На обратном пути будем приступом брать телеграф.Сыпать молнии на Ярославский вокзал, в управленье.У этого поезда плакать не принято. Штраф.— Мы вернулись! Пусть плачут. Снимите свое объявленье.
1939
Механик
Я знаю, что книгами и речамиПилота прославят и без меня.Я лучше скажу о том, кто ночамиС ним рядом просиживал у огня.Кто вместе с пилотом пил спирт и воду,Кто с ним пополам по Москве скучал,Кто в самую дьявольскую погодуСто раз провожал его и встречал.Я помню, как мы друзей провожалиКуда-нибудь в летние отпуска;Как были щедры мы, как долго держалиИх руки в своих до второго звонка.Но как прощаться, когда по тревогеМашина уходит в небо винтом?И, руки раскинув, расставив ноги,В степи остаешься стоять крестом.Полнеба окинув усталым взглядом,Ты молча ложишься лицом в траву;Тут все наизусть, тут давно не надоСмотреть в надоевшую синеву.Ты знаешь по опыту и по слуху:Сейчас за грядой песчаных горбовС ударами, еле слышными уху,Обрушилось десять черных столбов.Чья мать потеряет сегодня сына?Чей друг заночует в палатке один?С одинаковым дымом горит резина,Одинаково вспыхивает бензин.Никогда еще в небе так поздно он не был…Сквозь палатку зажегся первый огонь.Ты, как доктор, угрюмо слушаешь небо,Трубкой к нему приложив ладонь.Нет, когда мы справлялись об опозданье,Выходили встречать к «полярной стреле»,Нет, мы с вами не знали цены ожиданья —Ремесла остающихся на земле.